доходили? Но, представь, ни разу не попались. До поры до времени, разумеется...
Однажды я задержалась на работе – корпоративное веселье, гул голосов, вино текло рекой, смех звенел в ушах. Домой я брела в два часа ночи, вымотанная, но с искрами в крови, не давали покоя. Попросила Сашку встретить меня у подъезда – и не абы как, а с точными указаниями, от которых у меня самой дух захватывало. Вообрази: он спускается в лифте, обнажённый, лишь в розовой клетке на своём достоинстве – тесной, с пластиковыми прутьями, врезавшимися в его нежную кожу, сдавливая маленький, аккуратный отросток в тугой, подрагивающий узелок. Ягодицы слегка разошлись, обнажая розовое отверстие, чуть припухшее от наших недавних утех. Мы не увлекались поясами верности, но ради забавы, ради этой яркой картины – отчего бы нет? Стоит на коленях у входной двери, ждёт меня, а я, шагая по тёмных улицах, уже вижу его мысленно – голого, беззащитного, с этими розовыми путами, подчёркивающими его покорность и мою силу. Где был мой разум? Да и его тоже? Если б какой-нибудь подвыпивший сосед наткнулся на него в таком виде – конец, шум поднялся бы до небес, нас бы вытурили с позором. Но удача нас помиловала – никто его не заметил. Только я. Пришла, а он, не поднимаясь с колен, припал губами к моему лону – ласкал так нежно, так жадно, я едва не рухнула прямо там, в подъезде, от волны наслаждения. Его язык скользил по моим складкам, обжигающий и скользкий, а я выдыхала стоны, вцепившись в его волосы. Ещё и снимала его – на коленях, с клеткой, с губами, лоснящимися от слюны, с глазами, полными преданности. Для личной коллекции, конечно – мы часто фотографировали, но никому не показывали. Сашка на снимках – чистый восторг: гладкий, выбритый, как манекен из эротических журналов, с длинными ногами и аккуратной грудью, без единого волоска. Я тоже убирала всё – лобок гладкий, как зеркало, ни следа растительности, только нежная кожа, сиявшая от пота или воды. Не выношу волосы там, где их быть не должно.
А ещё был эпизод в кино – история, достойная эпоса. Фильм – полнейшая ерунда, зал пуст, утренний сеанс, тоска грызла душу. И вот я уже на полу, между кресел, ублажаю Сашку ртом – его отросток, короткий, но плотный, с гладкой багровой верхушкой, набухал у меня во рту, бьющийся от каждого касания языка. А три пальца – глубоко в его глубине, раздвигали тугое отверстие, обхватывавшее их, жаркое и сырое. Обычно я обходилась двумя, но он просил больше, изгибался, закидывая ноги на спинку переднего сиденья, словно гимнаст. Его дыра раскрывалась шире, розовая, увлажнённая, с мягкими складками кожи вокруг – и я видела, как он растворяется в удовольствии. Неудобно – до чёртиков, конечно: он в джинсах, рубашке, а я – платье сбросила на соседнее кресло, сижу обнажённая, только туфли на ногах, кожа покрыта мурашками от прохлады. А вдруг кто войдёт? Сотрудник зала, скажем, проверить, не снимаем ли мы их никчёмный фильм. Но нас опять пронесло – заглянули минут через десять после того, как я стёрла солёную жидкость с губ и накинула платье обратно. Чудо, право слово, нас не застали.
Доставщиков еды без одежды не встречала, хотя мы с Сашкой строили фантазии об этом – рисовали сцены, от которых кровь закипала. Но вовлекать посторонних в наши игры не хотелось – нам хватало этого ощущения, вот-вот заметят, этого удара адреналина в грудь. Меня влекла беззащитность, эта колыхание, когда ты на грани разоблачения.
Летний вечер!