жестокой: вместо светлого будущего нас ждали копеечные зарплаты, усталость, от которой ломило все тело, и горькое осознание, что Москва — не сказка, а суровый экзамен, который мы пока не могли сдать. Я возвращался с работы с тяжелым сердцем, глядя на Наташу, которая, несмотря на усталость, пыталась улыбаться, готовя ужин из дешевых продуктов на теткиной газовой плите, и чувствовал себя виноватым, что не могу дать ей большего. Но выбора не было, и мы держались друг за друга, как за спасательный круг в этом огромном, равнодушном городе.
Однажды вечером, после очередной смены, я сидел на кухне у тетки за шатким деревянным столом, покрытым старой клеенкой с выцветшими цветами, и перебирал стопку газет, которые она хранила для растопки печи. Свет от тусклой лампы с пожелтевшим абажуром падал на страницы, и среди объявлений о потерянных кошках, продаже дач и найме грузчиков мне попалось одно, набранное жирным шрифтом: «Требуются девушки на работу в фотостудию, оплата высокая». Бумажка была мятая, с оторванным углом, пожелтевшая от времени, но слова цепляли своей простотой и обещанием чего-то легкого, почти волшебного. Я почувствовал, как внутри шевельнулась надежда, смешанная с тревогой, и позвал Наташу, которая стояла у раковины, чистя картошку в старом клетчатом фартуке: «Наташ, иди сюда, глянь-ка на это!» Она вытерла мокрые, покрасневшие от холодной воды руки о ткань, подошла, присела рядом, взяла газету и тут же засияла, как ребенок, которому подарили долгожданную игрушку: «Сережа, это же мой шанс! Настоящая работа, не этот рынок вонючий, где я как грузчик пашу, а вокруг одни хамы и грязь!» Ее глаза засверкали, щеки порозовели от возбуждения, голос дрожал от восторга, и я невольно залюбовался ею — такой живой, такой красивой, несмотря на усталость. Но тревога тут же кольнула меня в грудь, и я сказал: «Наташ, тут что-то мутное, слишком сладко звучит, такое не бывает». Она отмахнулась, бросив газету на стол: «Ой, да ладно тебе, Сережа, ты вечно паникуешь, как старая бабка! Позировать перед камерой — это же не мешки таскать, не картошку на морозе перебирать, а деньги хорошие!» Я попытался возразить, чувствуя, как внутри холодеет: «А если голышом снимать заставят? Ты понимаешь, во что это может вылиться?» Она рассмеялась, сверкнув белыми зубами, ее смех был звонким, но с легкой дрожью: «Ну и что? Это искусство, поди! Ты всегда всего боишься, Сережа, а я верю, что это мой билет в новую жизнь!» Я смотрел на нее, на эту ее наивную веру в людей, и понимал, что спорить бесполезно — когда Наташа что-то вбивает себе в голову, ее не переубедить.
Наташа у меня — красавица редкая, настоящая жемчужина, которую я выловил из мутных вод нашей юности. Высокая, стройная, с длинными ногами — точеными, с гладкой, почти шелковой кожей, которые в юности сводили с ума весь наш курс в универе. Она ходила по коридорам института, и парни оборачивались ей вслед, шептались, пытались подкатить, но она держалась с достоинством, не размениваясь на случайные романы. Шатенка с густыми, мягкими волосами до лопаток, которые струились по ее спине, как темный шелк, блестя на солнце, карие глаза — глубокие, теплые, с золотыми искорками, в которых можно было утонуть, как в омуте. Грудь у нее аккуратная, второго размера, упругая, с нежной белой кожей, чуть просвечивающей голубыми венками, и розовыми сосками — маленькими, но твердыми, как вишенки, с крохотными, почти незаметными ареолами, которые напрягались на холоде или под моими прикосновениями. Попка — круглая, гладкая, как спелый персик, с мягкими ягодицами, которые слегка покачивались при
Первый раз, он самый лучший?