руку дочиста вылизанный хуй, он, любовно глядя Ленке в глаза, стукнул её залупой. Толстый шланг хуя с глухим мясистым звуком шлёпнул её по одной щеке, затем по другой.
Преданно глядя на Вадика снизу вверх, Ленка тоненьким голоском поросёнка из мультика про Вини Пуха пропищала:
— Обоссы меня, милый! Ты же хочешь! Я пописала! А ты нет!
Вадик подумал пару секунд.
— Ладно, лезь в кадку, садись на корточки. Погодь, гавно в бумажку заверни.
— Ага. И куда его?
— Давай сюда. В окошко выкину.
Отодрав скрипнувшую раму, прилипшую к своей подруге, Вадик небрежно вышвырнул маленький свёрток в проём окна.
Миниатюрная Ленка, полностью голая в одних бантах на голове, уселась в кадку и, держа сиськи в ладонях, кивнула Вадику:
— Я сижу. Ты на сиськи лей. Я буду слизывать. Готов?
Вадик вздохнул, кивнул и... открыл кран.
Хуй пусть не крепко, но стоял, струя била вверх, тонкая и сильная, Вадик с трудом правил её ниже. Ленка восхищённо ахала. Моча, заливая малиновые истерзанные груди, стекала по животу на лобок и с половых губок по ростку пальмы в прелый мусор сплошь покрывающий слежавшуюся сухую землю.
— Бедная пальма! – засмеялась Ленка. – Её сто лет не поливали. Ва-а-адик! У тебя моча тёплая! Приятно!
— Чо ещё тебе приятно? – ухмыльнулся Вадик.
— Ещё приятно, что ты меня выебал! Как здорово - что выебал!
Ленка прервалась на время, слизывая мочу с сисек. Мечтательно улыбаясь, сглатывая собранную влагу, спросила:
— А зачем, кстати, ты меня разыскивал? Молодец, кстати, что разыскал-то! Спасибки! Но - зачем? За двадцатку, да?
— Искал, потому что Папе нужно было...
— А Папе твоему зачем? Ой, спинку полей! Да лей, не экономь!
— Лей! Ох, тёплая! У Иваныча потом сполоснёмся в душе. Я тебя шампунем вымою, всего-всего! Зачем, говорю, Папе-то?
— Вадик кончил ссать, сорвал штору с окна, кинул Ленке:
— Вытирайся, девчуля! За Папу потом будем базар вести...
Другой шторой обтёрся сам. Ею же обвязал голые бёдра Ленки – шортики-то того... Весь Ленкин шмот - в клочья!
Когда они выходили из кабинета, из-за двери соседней с кабинетом канцелярии доносились строгие голоса. Директриса выговаривала, завуч и завхоз, верные клевретки начальства, подобострастно вторили ей... Три шиньона. Три центнера жиробасятины. Три сквернейших флакона «Красной Москвы».
— Фу-у-у-у! Ну и вонища! Чем они там, бля...
— Идём, Вадик! – Ленка, ухватив качка за локоть, потащила его по коридору к лестнице. Было тихо. Шёл очередной урок.
Едва две крадущиеся фигуры свернули на лестницу, бубнёж в канцелярии смолк. Взвизгнула дверь, выглянула озабоченная физиономия директрисы, за ней показались и клевретки.
— Боже! Что здесь стряслось? – ошеломленно произнесла Вера Андревна, оглядывая царящий в кабинете разгром. Густой смрад экскрементов, пота, женских и мужских выделений грубо оскорблял обоняние. На скомканной шторе налипли бумажки. Огаженная пальма. Диван в липкой жиже. Жалкие комки ткани, бывшие некогда топом и шортиками - на грязном сыром паркете...
Директриса ринулась к столу, выдвинула ящик, собой заслонив его содержимое от подчинённых. В пухлом конверте покоилась радующая глаз идеальными гранями зелёная стопка.
– Доллари! - Вера Андревна выдохнула. – Не обманул! Как хорошо!
— Анночка Сергеевна, - заперев ящик, обратилась она к завхозу. - Позовите уборщицу! И, ради всего святого, побыстрее!
Помывка в душе. Находки и потери. (7)
— Ах, рыжая! Клёвая ты, сучка ты моя! И мама! Крутая была сука! Сорян, так выразился. Хорошая была мама. Хотя и блядь...
Намывая ладошкой широченную спинищу бандоса (мочалкой Иваныча Вадик побрезговал) под струями горячей воды, Ленка жалась к любовнику ляжками, лобком, сосками грудей, подбородком, носом – гладила собою его всего и притом целовала. Нацеловав и нагладив,
Плодовитый кавказец