молча, сучки! - гримасничала им Ленка. – Кому видно, тому и стыдно! Фак!..»
И показывала девчонкам язык – длинный, как нос у Буратино.
Белые «чешки» легко, почти бесшумно скользили по скрипучему паркету. Ленка, вскинув руку к затылку директрисы, приделала «рожки» к её шиньону – мымра, не замечая своего позора, надменными кивками головы отвечала на приветствия школьниц.
Ученицы, пряча ухмылки, ныряли в тень, рылись в сумках.
Ленка, разойдясь, отстегнула верхнюю пуговку лифа. Неудержимой силой сисек топ-коротыш немедленно потащило в стороны, собирая ткань складками, рискуя обнажить краешки веснушчатых полукружий сосков. Ленка подумала, что это, пожалуй, чересчур. Но нарочно отстегнула и вторую пуговку – черти плясали в сердце. Жаль, уже некому было отвечать на её выверты: домоводство осталось за поворотом. Пустым коридорам ждать и ждать звонка на перемену. До дробного топота тысяч ног ещё верных полчаса.
В бесконечно длинном переходе, соединяющем спортзал с основным зданием школы и далее с административным корпусом, Ленка ещё ускорилась, но догнала директрису лишь у канцелярии. Шагая с ней в ногу, ученица нахально поправила себе расхристанные дыньки. Директриса молча проигнорировала её выходку.
«Точно что-то сдохло! Чтобы мымра такое пропустила?!»
«Шпилить собирается! – вдруг озарило Ленку. – Щас она слепой прикинулась, злобу копит! А после с костями сожрёт! Фак!..»
Училась Ленка не сказать что плохо – средне – но держалась дерзко, прогуливала, курила, затевала разнообразные «треши» - и привыкла к тому, что её шпилят. Даже до отчисления доходило - дважды - но в критическую минуту приезжал с рынка Сурен, деловой и мохнатый как японская макака, запирался с директрисой и решал вопрос. Ленка знала: «вопрос решали» не уговоры, сдобренные восточной лестью, а комки мятых купюр, хранимые в карманах кожаного пиджака Сурена. Хач с мужественной прямотой горца метал эти комки на стол в растущую пахучую груду:
— Тыбэ, началныца, на нужды школы! На, нэ жалко!
Комки были грязны - как и всё, что исходило от Сурена. Но «лавэ нэ пахнут» - они с лихвой компенсировали Ленкины выходки. Даже с изрядной лихвой. На некоторое время её оставляли в покое - до её новых, превосходящих всякое терпение бесчинств.
«За курево, что ли? - лениво прикидывала обладательница не только лучшей в школе попы, но и самого изобретательного на бесстыжие проказы ума. – Но девчонки курят все. За это не шпилят...»
Чем директриса - брыластая, оплывшая салом диабетичка, обряженная в позавчерашней моды крепдешин – чем она может навредить убойно вооружённой молодостью и красотой Ленке?
Что у неё есть - против Ленкиных румяных булок попы, против спелых дынек грудей? Против с предельным нахальством выставленного напоказ W-образного «персика» бритой налысо пиздёнки? Что - кроме шиньона на лысеющем черепе?
Ленке плевать на подляны. Она бесстрашная. Она борзая как...
«За татушку на шее? За гвоздик с брюликом в пупке? Или что-то посерьёзнее раскопали? Фак!..»
Ленка, перебрав в памяти «посерьёзнее», помрачнела.
«Медичка вломила, сука! Я же ей в кабинете во время осмотра на кушетку ссыканула! - озарило её. – И на её поганые пальцы...»
«...А нехер анал «пальпировать», не резиновый; пусть эта озабоченная у себя в раздолбанной кладовке шарится! - Ленка злобно хмыкнула. - «Мазок, мазок!» А у самой дух спёрло, пульс шкалит и рожа красная, а руки трясутся... я девочка чувствительная... вот и ссыканула... показала маньячке, что, типа, кончила, ха! Как она отскочит от меня - как ошпаренная - и рука в ссанине, и кушетка!»
«Но нет. Медичка после того случая, наоборот, ещё сильней в меня втрескалась. Ещё пуще маньячит: на осмотры через день старшеклассниц требует, с уроков снимает, девчоночьи письки перелапала все. Усадит в «гинекологичку», сунет нос между
Неожиданное рабство.