его за уши и практически проткнув их своими острыми, словно когти ястреба, ногтями.
От неожиданно боли он взвыл (вот оно что, это только спину ему заморозили, всё остальное он чувствует отменно!).
Но – не дёрнешься. Придётся терпеть. Он не сдался, его – изнасиловали. Это надо хорошенько запомнить, и если что именно так и оправдываться перед пацанами. Всё равно ведь зашквар полнейший, но они уже давно по понятиям не живут, главное – не сдаваться. А изнасиловать по беспределу могут ведь любого...
И он расслабился. Осторожно, словно ядовитый газ в окопе, вздохнул и ощутил ни с чем несравнимый аромат!
О, это явно было что-то неземное! Он даже не смог бы объяснить, на что хотя бы отдаленно был похож этот аромат. Все иные чувства отключились. Пропали и страх, и ненависть к мучительницам, и злость уязвлённого самцового самолюбия. Всё вокруг стало несущественным и малозначимым. Он сделал ещё один вдох, и ещё, ещё...
Всё равно ведь изнасилуют, подумал он. Сядут на лицо и изнасилуют. Так что можно. Я сражался с ними как лев, они оказались сильнее и оттрахали меня. Подло и коварно. И никто никогда не узнает, что первый раз в жизни я поцеловал женскую письку добровольно. Никто и никогда.
Чей-то веселый переливчатый смех колокольчиком рассыпался в его черепной коробке, но было поздно.
Стремяга уже впился искусанными в кровь губами в сочную Элкину шахну...
...Проснулся он внезапно, будто кто-то перевернул его койку и он полетел в колодец. Еле-еле разлепил распухшие веки, с трудом проморгался. Вспомнил всё моментально и с предчувствием чего-то еще более ужасного, попытался пошевелить руками. Не получилось. Ноги также отсутствовали. Он опять был обрубком, бесполезный куском плоти. «Без рук, без ног – на бабу скок?» - вспомнил он детскую загадку. Кто это? Инвалид.
Да, член по-прежнему стоял колом. Это случилось с ним вчера, во время орально-генитальных процедур – так, кажется, весь давешний разврат назвала Стеша. Он возбудился, потом кончил пару раз... Это он помнил. А потом член стоял и стоял, словно он обожрался какой-то новомодной виагры. И при этом, что самое противное – он ни с кем не трахался, разумеется. Ему никто ничего не давал. Его заставляли только отлизывать...
Он отлизывал. Весь вечер. До самого отбоя. Всем трём девицам. Стеше, Маре, и этой сучке Элле. Они сломали его и заставили им отлизать. Всё на этом. Больше ничего не было. И ничего больше не будет. Он останется порядочным пацаном, и будет стараться придерживаться понятий.
Ну... хотя бы среди своих парней. Он им верит, и они ему тоже. Всё нормалёк.
Но теперь его мучила совсем иная проблема. Его рот превратился в раскаленную и шершавую пустыню. Да и не только рот! Пересохло горло и, похоже, вообще весь пищевод! Он помнил такие симптомы – так бывали на третий-четвертый день сухой голодовки. Таких голодовок он держал огромное количество, но всегда ему удавалось собирать во рту хоть немного слюны...
А теперь рот горел адским пламенем, и в голове бушевала песчаная буря. Надо что-то делать, надо просить о помощи. К чертям собачьим всю гордость!
И он закричал. Сперва негромко, выдержанно, как подобает послушному холопу. Никто не отозвался. Он заорал сильнее. Голос очень быстро садился, и кроме хрипов и шипения, из его глотки уже ничего не доносилось.
Он был один в этой задрипанной санчасти. Его бросили, и, судя по всему, о нем забыли. Он умрет здесь от обезвоживания.
Наоравшись и накашлявшись, Стремяга понемногу стал впадать в полуобморочное состояние. Начались миражи и видения. Он полз по каменистой пустыне, впереди
СКАЗКА СО СЧАСТЛИВЫМ К О Н Ц О М