ее стал тише, почти шепотом, и в нем было столько уверенности, что он окончательно потерял дар речи.
Баба Маша опустилась к нему на колени, медленно, с уверенностью, будто делала это не впервые. Ее вес придавил его ноги, и он ощутил, как ее бедра — мягкие, с грубой кожей — прижались к нему. Халат распахнулся, и Егор наконец увидел ее полностью. Грудь свисала, тяжелая и рыхлая, с темными сосками, окруженными морщинистой кожей. Живот лежал складками, чуть дрожа от каждого движения. А между ног — густая поросль седых волос, жестких и спутанных, обрамляла ее промежность. Она была широкая, с толстыми складками, чуть приоткрытая от позы, и в полумраке комнаты отдыха он заметил влажный блеск — темный, манящий. Это было не то, что он видел в фильмах или фантазиях: не гладкое, не молодое, а настоящее, грубое, с запахом земли и возраста.
Егор сжал ее талию, чувствуя, как пальцы тонут в мягкой плоти, и рванул халат в стороны. Она не сопротивлялась, только хмыкнула, глядя на него сверху вниз. Он стащил свою футболку, обнажая торс — гладкий, с четкими линиями мышц, чуть блестящий от пота. А потом расстегнул джинсы, высвобождая себя. Его член вырвался наружу — твердый, горячий, с набухшими венами вдоль ствола. Не огромный, но крепкий, с красноватой головкой, уже влажной от предвкушения. Он пульсировал в такт его дыханию, и Егор поймал себя на мысли, что никогда еще не был так возбужден.
— Ну, зверь ты мой, — выдохнула баба Маша, и ее руки скользнули ему под ребра, поглаживая кожу. Она наклонилась, прижав свою грудь к его груди, и он почувствовал, как ее соски — жесткие, несмотря на возраст — царапнули его. Он схватил ее за бедра, притянул ближе, и она издала низкий стон, когда их тела соприкоснулись. Ее промежность легла на него, теплая и влажная, седые волосы щекотали его кожу, и он невольно дернулся вверх, касаясь ее.
— Давай, Егорка, не робей, — шепнула она, и сама направила его туда, где было горячо и скользко. Он вошел в нее медленно, чувствуя, как ее складки обхватывают его, мягкие, но плотные. Она была не тугая, как молодые девчонки из его фантазий, а глубокая, податливая, и это сводило с ума. Баба Маша выдохнула, запрокинув голову, и начала двигаться — сначала лениво, раскачиваясь на нем, а потом быстрее, с каким-то жадным ритмом.
Егор вцепился в ее задницу, сжимая ее так, что пальцы оставляли красные полосы. Она была огромная, тяжелая, колыхалась при каждом толчке, и он чувствовал, как ее вес давит на него, усиливая ощущения. Ее грудь хлопала по его груди, живот дрожал, а седые волосы между ног терлись о его кожу, добавляя странную, почти животную остроту. Он наклонился, прижав губы к ее шее — соленой, морщинистой, — и она застонала громче, впиваясь ногтями в его плечи.
— Вот так, мальчик мой, — хрипела она, ускоряя темп. — Дай мне... дай вспомнить, как это...
Он двигался в ответ, глубже, сильнее, чувствуя, как ее тепло обволакивает его целиком. Стул под ними скрипел, грозя развалиться, но им было все равно. Егор закрыл глаза, отдаваясь ритму, и вдруг понял, что не может больше сдерживаться. Жар накатил волной, от живота к паху, и он сжал ее бедра так, что она вскрикнула.
— Маша... я... — выдохнул он, но договорить не успел. Она прижалась к нему сильнее, сжав его внутри себя, и прошептала:
— Давай, Егорка, не жалей. В меня... все в меня.
Он сорвался — резко, с низким стоном, вбиваясь в нее
Замок, часть первая.