Она налила ему кофе — черный, чуть горький, в мутный граненый стакан, — и они сидели, молча, пока похмелье отпускало. Потом она посмотрела на него, прищурившись.
— Слушай, — сказала она тихо. — На работе виду не подавай, ладно? Пусть никто не знает. А встречаться будем тут, у меня. Спокойнее так.
— Договорились, — он кивнул, отпив кофе. — Не подам виду. А когда снова?
— Да хоть завтра, — она хмыкнула, глядя на него с теплом. — После работы приходи, борщ еще есть, да и коньяк найдем, если захочешь. Зови, если что.
— Зову, — он улыбнулся, чувствуя, как тепло от кофе и ее слов растекается по груди. — Завтра буду.
Она кивнула, и они допили кофе, посмеиваясь над своими похмельными голосами. Потом она дала ему банку борща в пакете — холодную, с жирной коркой сверху, — и он ушел, чувствуя легкость в теле и странное спокойствие в душе.
На следующий вечер Егор снова стоял у ее двери, с пакетом в руках — бутылка коньяка, пара мандаринов и пачка печенья из магазина у метро. Постучал, и Маша открыла, в том же выцветшем халате с цветочками, босая, с распущенными седыми волосами. Она хмыкнула, увидев его.
— Ну, Егорка, точный, как часы, — сказала она, и голос ее был хриплый, теплый. — Заходи, а то борщ остынет.
Он шагнул внутрь, вдохнув знакомый запах — борщ, укроп, чуть прогорклого масла. Квартира встретила его тесным уютом: кухонька с клеенкой в ромашках, комната с гудящим телевизором, скрипучая кровать у стены, ковер с оленями. Он разулся, поставил пакет на стол, и Маша загремела посудой, доставая тарелки.
— Садись, — она налила борщ, красный, с пятном сметаны, и села напротив. — Ешь, а то худой, как палка.
Егор взял ложку, отхлебнул — густой, чуть кисловатый, согревающий. Они ели молча, только ложки постукивали да телевизор бубнил про новости. Потом она достала граненые стаканы, чуть мутные, и кивнула на коньяк.
— Наливай, Егорка, — сказала она, откинувшись на стуле. — А то после работы расслабиться хочется.
Он открыл бутылку, плеснул — себе и ей поровну, не много, но достаточно, чтобы тепло растеклось по телу. Они чокнулись, выпили, и коньяк обжег горло, оставив сладковатый привкус. Маша хмыкнула, глядя на него.
— Ну что, Егорка, — сказала она, крутя стакан в руках. — Как день прошел? Не мучился там, после вчера?
— Не мучился, — он улыбнулся, чувствуя, как алкоголь снимает усталость. — Легкий был, как перышко, как вы сказали.
Она рассмеялась — низко, гортанно, и налила еще по чуть-чуть.
— Ну и ладно, — сказала она. — Пей, а то сидишь, как на иголках. Расслабься, не чужие ведь.
Они выпили снова, и коньяк сделал их открытее, развязал языки. Халат у нее чуть разошелся, показав верх груди — тяжелой, без лифчика, — и она не стала поправлять. Егор смотрел на нее, чувствуя, как тепло от выпивки смешивается с чем-то другим, глубже.
— Маша, — сказал он, и голос его стал мягче, чуть хриплый от коньяка. — А вы... о чем-нибудь таком... фантазируете? Ну, в постели?
Она подняла бровь, прищурилась, и морщины на лбу собрались в складки.
— Фантазирую? — переспросила она, хмыкнув. — Ого, Егорка, куда тебя понесло. А ты, значит, фантазируешь? Давай, колись первым, раз начал.
Он кашлянул, отпил еще, чувствуя, как коньяк подталкивает слова наружу.
— Ну... — начал он, глядя в стакан. — Хочу... чтоб вы мне... в зад дали. Не знаю, почему, но... заводит меня это. Вы такая... опытная, думаю, с вами бы... получилось.
Трах,танюшка милашка!