и он понял, что без смазки не обойтись. Она сухая, старая — так не пойдет.
— Маша, — сказал он, хрипло, — смазка нужна. Есть что-нибудь?
Она повернула голову, глядя на него с пьяным удивлением.
— Смазка? — хмыкнула она. — Откуда у меня, Егорка, смазка? Я ж не девка молодая. Погоди, в кухне масло есть, подсолнечное. Принеси, что ли.
Он встал, пошатнулся от коньяка, и прошаркал в кухню. На столе стояла бутылка с мутным подсолнечным маслом, почти полная. Он схватил ее, вернулся, и она хмыкнула, глядя на него.
— Ну ты, Егорка, хозяйственный, — сказала она, пьяно. — Лей, только не много, а то кровать пропахнет.
Он плеснул масло себе на пальцы — теплое, липкое, с легким запахом семечек, — и провел по ее анусу, размазывая. Она дернулась, выдохнув, и кожа вокруг сморщилась еще сильнее.
— Холодно, поди, — пробормотала она. — Давай аккуратней, Егорка, а то там... давно никого не было.
Он вошел в нее спереди сначала — в ее промежность, теплую, скользкую от ее собственной влаги, чувствуя, как седые волосы трутся о его кожу. Она застонала, низко, протяжно, и он двигался, медленно, наслаждаясь ее теплом, ее хриплым дыханием, скрипом кровати. Ее грудь колыхалась под ней, прижатая к покрывалу, и он сжал ее бедра, вгоняя глубже. Коньяк делал все ярче — каждый толчок, каждый ее звук.
Потом он вытащил, провел рукой по ее ягодицам, раздвинул их снова. Ее анус блестел от масла, но все еще был тугим, сморщенным, с легким налетом пота вокруг. Он добавил еще масла, на себя и на нее, и приставил головку к ее заднице. Она напряглась, выдохнула резко, и он надавил — медленно, осторожно, чувствуя, как она сопротивляется.
Он замер, давая ей привыкнуть, и она дышала тяжело, пьяно, сжимая кулаки в шарфе. Ее анус был горячим, тесным, сжимал его, как тиски, и каждый сантиметр давался с трудом. Она кряхтела, терпела, и он чувствовал, как ее тело дрожит под ним — от дискомфорта, от напряжения.
Он двинулся дальше, глубже, и она застонала — низко, срываясь, с пьяной смесью боли и чего-то еще. Ее анус растягивался, горячий, скользкий от масла, и он вошел полностью, чувствуя, как она обхватывает его — туго, почти невыносимо. Ощущение было грубое, плотное, с легким запахом масла и ее тела, и он задрожал от возбуждения, от ее хриплых стонов.
Он начал двигаться, медленно, осторожно, чувствуя, как ее анус сжимает его при каждом толчке. Она стонала, громче, чем обычно, с хриплыми вскриками, и кровать скрипела, железная спинка билась о стену. Ее ягодицы — мягкие, тяжелые — дрожали под его руками, и он сжал их, оставляя красные следы на грубой коже. Боль в ее голосе смешивалась с пьяной покорностью, и это заводило его еще сильнее — ее терпение, ее старое тело, отдающееся ему.
— Маша... — выдохнул он, и она ответила, хрипло:
— Давай, Егорка... быстрее теперь... могу...
Он ускорился, чувствуя, как масло делает все скользким, как ее анус сжимается и отпускает его. Она закричала, пьяно, срываясь, и он вцепился в ее бедра, вгоняя глубже, быстрее, пока жар не накатил, как волна. Ее стоны стали громче, с ноткой боли, но она не останавливала, только дышала
Моя мама шлюха