Она встала на колени, кряхтя от возраста, и задрала платье выше, обнажая себя полностью. Села на него верхом, раздвинув толстые ноги, и ее промежность — влажная, горячая — прижалась к нему. Она направила его в себя, опустилась медленно, с низким стоном, и кровать скрипнула под ее весом. Ее грудь колыхалась перед его лицом, тяжелая, потная, и он схватил ее за бедра — мягкие, рыхлые, с грубой кожей.
— Ох, Егорушка... — шептала она, начиная двигаться. Она качалась на нем, не быстро, но глубоко, чувствуя его внутри себя. Ее руки уперлись в его грудь, пальцы сжали кожу, и она стонала — громче, чем раньше, с пьяной нежностью. Он смотрел на нее — на ее морщинистое лицо, на седые волосы, на ее тело, отдающееся ему, — и двигал бедрами навстречу, помогая ей.
— Так тепло... — шептала она, хрипло, наклоняясь к нему. Ее губы нашли его, и они поцеловались, долго, с языком, пока она двигалась. Коньяк делал все мягче, глубже, и он чувствовал, как она сжимает его внутри, как дрожит от каждого толчка.
Она ускорилась, жадно, и кровать загудела громче. Он сжал ее ягодицы, вгоняя глубже, и она застонала, срываясь, прижимаясь к нему грудью. Он кончил второй раз — резко, с хриплым выдохом, заполняя ее снова, и она задрожала, пьяно, расслабленно, падая на него.
— Ну ты, парень, — сказала она, хрипло, дыша ему в шею. — Два раза меня залил... силен.
— А ты... — он улыбнулся, пьяно, гладя ее спину. — Не устаешь.
— С тобой не устану, — она хмыкнула, сползая с него. Платье упало, прикрыв ее, но между ног текло, липко, тепло. — Спи теперь, а то сдохнем оба.
Они легли рядом, пьяные, довольные, и уснули, пока телевизор бубнил в углу, а ночь обволакивала их.
В субботу он пришел к ней, с пакетом — коньяк, печенье, бутылка подсолнечного масла, мутная, как всегда. Постучал, и Маша открыла, в старом платье с цветами, босая, с распущенными седыми волосами, спутанными, как у старухи после сна. Ее лицо — морщинистое, с глубокими складками у глаз и рта — осветилось хитрой улыбкой, но под глазами лежали тени от возраста и усталости.
— Ну, Егорка, явился, — хмыкнула она, хрипло, пропуская его. Голос ее был грубый, прокуренный годами, но теплый. — Заходи, яичницу зажарила, садись.
В квартире пахло жареным — яичница с колбасой дымилась на тарелке, желтки растеклись, края подгорели, колбаса жирно блестела. Ее грузное тело, обтянутое платьем, колыхалось, когда она двигалась — грудь свисала, тяжелая, без лифчика, живот лежал складками, бедра дрожали под тканью. Он сел за стол, она шлепнула перед ним граненые стаканы, и он налил коньяк — немного, чтобы язык развязался.
— Чокнемся, Егорка, — сказала она, поднимая стакан. — За твои руки, что краны чинят.
Они выпили, коньяк обжег горло, растекся теплом, и она откинулась на стуле, глядя на него прищуренными глазами.
— Ну что, — начала она, хрипло, с пьяной насмешкой, — скучал по мне, Егорка? Или по моим дырочкам старым, а? Чего молчишь?
Он улыбнулся, чувствуя, как коньяк и ее прямота бьют в голову.
— Скучал, Маша, — сказал он, хрипло, глядя на нее. — И по тебе, и по твоей попе. Думал всю неделю, как ты
Город детства