В квартире пахло мясом и жареным луком — котлеты лежали на тарелке, горячие, с золотистой коркой, рядом — картошка, чуть подгоревшая. Ее грузное тело колыхалось под платьем, грудь свисала, живот дрожал, когда она ставила стаканы. Он налил коньяк, и они чокнулись, молча, чувствуя тяжесть в воздухе.
— Чего молчишь, Егорка? — спросила она, хрипло, отпивая. — Вид у тебя, как у покойника.
Он выдохнул, глядя на нее — на ее седые волосы, на старые руки, сжимавшие стакан.
— Маша, — сказал он, тихо, хрипло. — Меня... в другой город зовут. Должность хорошая, в Новосибирске. Уезжаю через неделю.
Она замерла, стакан дрогнул в ее руке, и глаза ее — мутные, старые — заблестели. Она хмыкнула, пьяно, но голос сорвался.
— Ну, — сказала она, глядя в стол. — Вот и все, значит. Далеко ты, черт... а я-то привыкла к тебе.Оставишь бабушку Машу одну.
— Я не хотел, — он покачал головой, чувствуя ком в горле. — Но отказаться... нельзя. Шанс такой.
— Да знаю я, — она махнула рукой, хрипло, и слеза скатилась по морщинистой щеке. — Молодой ты, жить тебе надо, а не со старухой тут сидеть. Понимаю я, Егорка, не дура.
Он встал, подошел к ней, обнял — ее тело было теплое, мягкое, старое, пахло коньяком и котлетами. Она прижалась к нему, хрипло всхлипнув.
— Пойдем, мальчик мой, — шепнула она,. — В последний раз согрей меня, хочу тебя напоследок, долго, тепло...
Они дошли до кровати, она сбросила платье, обнажая себя — грузное тело, с обвисшей кожей, покрытой пятнами времени, грудь свисала до живота, соски темные, сморщенные, между ног — густые седые волосы, чуть влажные. Он разделся, лег к ней, и начал медленно — провел рукой по ее груди, сжал ее, чувствуя тяжесть и мягкость под старой кожей. Она выдохнула, тихо, закрыв глаза.
— Ох, — шептала она, хрипло. — Ласкай меня... языком, как тогда... хочу тебя всего, чтоб запомнить...
Он начал с ее шеи — целовал, соленую, морщинистую, с запахом пота и возраста, посасывал кожу, оставляя влажные следы. Она застонала, низко, и рука ее легла ему на затылок, прижимая. Он спустился к груди, задрал ее тяжелые складки, взял сосок в рот — темный, сморщенный, — лаская языком, медленно, нежно. Она дрожала, пьяно хмыкая, и грудь ее колыхалась под его губами.
— Вот так, как же хорошо, — шептала она, хрипло. — Соски мои старые... греешь ты их, черт... не спеши...
Он взял вторую грудь, посасывая, гладя ее живот — рыхлый, мягкий, с глубокими складками, дрожащий от каждого вздоха. Потом спустился ниже, к ее промежности — седые волосы щекотали лицо, запах был резкий, живой, терпкий, с ноткой коньяка. Он раздвинул ее складки — теплые, скользкие, влажные от ее желания, — и провел языком, медленно, пробуя ее вкус — соленый, густой, старый.
— Ох, Егорка, как же приятно...твой язык между моиг старых ног — хмыкнула она, пьяно, со слезами. — Лижи старуху, как в первый раз... тебя, твой язык и член твой, не забуду...
Он лизал ее, долго, нежно, чувствуя, как она течет под ним, как ее старое тело отзывается — влажно, горячо, с тихими стонами. Его руки гладили ее бедра — толстые, шершавые, с грубой кожей, — и он поднимался выше, целуя ее живот, грудь, шею, пока не дошел до губ. Она ответила, пьяно, жадно, и их языки сплелись, теплые, дрожащие, с привкусом ее самой и коньяка.
В гостях.