не случайно, а с теплом, которое я не могла игнорировать. Я не отстранялась — мне нравилось, как его пальцы задерживались на моих, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу.
Однажды я стирала его простынь — белое пятно было свежим, ещё влажным, и я замерла, держа её в руках. Он вошёл в кухню в этот момент, увидел, что я делаю, и покраснел до ушей. "Бабуль, я сам..." — начал он, но я махнула рукой: "Сиди, Лёша, я справлюсь." Мой голос был спокойным, но внутри всё дрожало — я знала, что он думает обо мне, когда оставляет эти следы, и это будило во мне то же, что было той ночью. Я отвернулась к тазу, замочила простынь, но он подошёл ближе, встал за мной. "Ты не сердишься?" — спросил он тихо, и я услышала в его голосе страх. Я повернулась, посмотрела ему в глаза — тёмные, как у мужа, — и сказала: "Нет, Лёша. Это наше." Он кивнул, и его рука легла мне на талию, мягко, но уверенно.
Той ночью он пришёл ко мне снова. Я лежала в спальне, свет был выключен, но дверь скрипнула, и я услышала его шаги. "Бабуль, можно?" — шепнул он, голос дрожал, и я откинула одеяло: "Иди сюда, мой мальчик." Он лёг рядом, прижался ко мне, и его руки сразу нашли мою грудь — тёплые, чуть влажные от волнения. Я вздохнула, чувствуя, как тело отзывается, и спросила: "Ты опять обо мне думал, да?" Он уткнулся мне в шею, кивнул: "Всё время, бабуль. Я... я не могу без этого." Его дыхание было горячим, и он добавил, почти умоляюще: "Сделай как тогда, пожалуйста. Мне не хватает... тебя не хватает."
Я замерла, сердце заколотилось, но его слова — такие честные, такие жадные — растопили последние сомнения. "Лёша, ты уверен?" — шепнула я, гладя его по волосам. Он поднял голову, посмотрел мне в глаза: "Да, бабуль. Я хочу, чтобы ты... чтобы мы опять. Как в первый раз, только лучше." Его щёки горели, но он не отводил взгляд, и я кивнула: "Хорошо, мой мальчик."
Он потянул с меня ночную рубашку, и я помогла ему, чувствуя, как его пальцы дрожат от нетерпения. Моя грудь — мягкая, тяжёлая, с тёмными сосками — открылась ему, и он прижался к ней губами, целуя неуклюже, но жадно. Я застонала, тихо, хрипло: "Ох, Лёша..." Его руки скользнули ниже, стянули трусы, и он замер, глядя на меня — на седые волосы между ног, на тёплые, мягкие складки, которые уже были влажными от его близости. "Ты такая..." — начал он, но не договорил, просто лёг сверху, прижимаясь всем телом.
Я раздвинула ноги, чувствуя, как он дрожит, и шепнула: "Давай, Лёша, не бойся." Он вошёл в меня — медленно, с низким стоном: "Ах... бабуль..." — и я ощутила его тепло, его силу. Он был твёрдым, горячим, и внутри меня всё сжалось — я была мягкой, влажной, и он скользил во мне, как будто создан для этого. Его движения были неровными, то быстрыми, то замирающими, и он стонал громче, чем в первый раз: "Ох... ах... ты такая тёплая..." Я обняла его, притянула к себе, шепча: "Мой мальчик, мой Лёша, " — и сама застонала, чувствуя, как его толчки отзываются во мне волнами.
Он сжал мою грудь, его пальцы впились в кожу, и он выдохнул: "Бабуль, я... я не могу долго..." Я гладила его спину, мокрую от пота: "Не надо долго, Лёша, давай." Он ускорился, его
Под гипнозом