стоны стали почти криком — "Ах! Ах!" — и я почувствовала, как он кончает, горячее, резкое тепло разлилось во мне. Я выгнулась навстречу, мой голос сорвался: "Да, Лёша, да..." — и мы задрожали вместе, прижимаясь друг к другу.
Он рухнул на меня, тяжело дыша, но не отстранился — лёг рядом, притянув меня к себе. Его голова легла мне на грудь, и мы лежали так, под одеялом, пока дыхание не выровнялось. Я гладила его волосы, а он вдруг сказал: "Бабуль, у тебя такая грудь... мягкая, тёплая. Мне нравится её трогать." Его голос был тихим, чуть смущённым, но честным. Я улыбнулась: "Рада, что тебе нравится, Лёша." Он поднял голову, посмотрел на меня: "И быть в тебе... это так... не знаю, как сказать. Как будто я дома. С тобой лучше всего."
Его слова ударили меня теплом, и я провела рукой по его щеке: "Ты мой дом, Лёша. Мне тоже с тобой хорошо." Он кивнул, прижался ближе, и я почувствовала, как его рука скользнула мне на грудь снова, сжимая мягко. "Ты такая тёплая внутри, " — шепнул он, и я заметила, как его глаза заблестели. — "Я всё время об этом думаю. Хочу ещё." Я засмеялась тихо: "Ох, Лёша, ты ненасытный." Но потом ощутила, как он прижимается ко мне сильнее, и поняла — он снова твёрдый, его желание вернулось, прямо во время нашего разговора.
"Уже?" — спросила я, глядя на него с улыбкой. Он покраснел, но кивнул: "Да, бабуль. С тобой так быстро... не могу остановиться." Я потянула его к себе, шепнув: "Ну иди, мой мальчик, " — и он лёг сверху, готовый начать заново.
Я посмотрела на него — его молодое лицо, горящие глаза, его тело, готовое снова — и вдруг вспомнила мужа. Как я садилась на него в те далёкие ночи, когда мы были молодыми, как он смотрел на меня снизу, шепча моё имя. Двадцать лет прошло, но Лёша вернул мне это — не только тепло, но и ту женщину, которой я была. Я потянула его к себе, шепнув: "Ладно, мой мальчик, давай по-моему."
Я села на него сверху, как когда-то на Алексея-старшего, чувствуя, как его руки ложатся мне на бёдра. Моя грудь — тяжёлая, мягкая — колыхалась перед ним, соски тёмные, напряжённые, и он смотрел на меня, затаив дыхание. Я опустилась на него медленно, направляя его в себя — он был твёрдым, горячим, и я застонала, чувствуя, как он заполняет меня снова. "Ох, Лёша..." — выдохнула я, начиная двигаться — не быстро, а глубоко, как любила когда-то. Его руки сжали мои бёдра, пальцы впились в кожу, и он застонал: "Бабуль... ах... ты такая..."
Я закрыла глаза, вспоминая мужа, но чувствуя Лёшу — его силу, его молодость. Мои движения стали увереннее, я опиралась на его грудь, ощущая, как тепло растёт внутри меня, как давно забытое чувство поднимается откуда-то из глубины. "Ты мой Лёша, " — шептала я, ускоряясь, и он отвечал: "Да... бабуль... ох, не останавливайся..." Его голос дрожал, он смотрел на меня снизу, глаза блестели от восторга, и это подстёгивало меня.
Я двигалась быстрее, чувствуя, как он пульсирует во мне, как моё тело сжимается вокруг него. Дыхание сбилось, грудь подпрыгивала, и вдруг волна накрыла меня — резкая, горячая, впервые за столько лет. Я застонала громко, хрипло: "Лёша! Ох, да!" — и задрожала, сжимая его внутри себя. Он не выдержал — его стоны перешли в крик: "Ах! Бабуль!" — и я почувствовала, как он кончает снова, его тепло смешалось
Мой сладкий Дима