тебя бить, а ты считай, — говорю я, голос низкий, спокойный. — Сначала десяток по жопе. — Люда дрожит, стоит привязанная к турнику, руки вытянуты вверх, тело напряжено — такая беззащитная, что у меня внутри всё загорается, возбуждение бьёт в голову.
Первый удар — ремень шлёпает по её заднице, кожа вздрагивает, она дёргается, верёвки натягиваются, но считает:
— Один... — голос тонкий, дрожащий. Я продолжаю — второй, третий, бью ровно, с оттяжкой, ремень оставляет красные полосы на её белой жопе. Она кричит — коротко, сдавленно, но телевизор орёт музыку громче, заглушает всё. Четвёртый, пятый — она дергается сильнее, ноги подгибаются, пальцы сжимаются, очки чуть сползают на нос. Я стегаю по бёдрам — крест-накрест, кожа алеет, полосы пересекаются, потом перехожу на спину — ремень свистит, оставляет следы повыше. Шесть, семь, восемь — она хрипит числа, голос срывается, слёзы текут, но считает. Девять, десять — готово. Зад горит красным, бёдра в разводах, спина тоже помечена. Она висит на турнике, тяжело дышит, а я смотрю на неё, чувствуя, как меня это заводит.
— Ну а теперь спереди, — говорю я, голос твёрдый, с лёгкой насмешкой. — Пятёрку по сиськам. — Люда в ужасе — глаза за очками расширяются до предела, слёзы уже катятся, она дёргается в путах, тело выгибается, но турник держит мёртво. Руки вытянуты вверх, грудь — маленькая, бледная — торчит вперёд, открытая, беззащитная, ни прикрыться, ни увернуться. Я замахиваюсь ремнём, сложенным вдвое, кожа шуршит в руке — раз! Удар падает поперёк её сисек, ремень хлопает громко, кожа тут же розовеет, она орёт:
— Ааа! — тело бьётся, ноги поджимаются, верёвки натягиваются, чуть скрипят.
— Один, — выдавливает она, голос тонкий, ломается от боли.
— Считай, дрянь! — шиплю я, замахиваюсь снова. Второй — ремень ложится прямо по соскам, они краснеют, набухают от удара, она кричит громче, голова мотается, слёзы текут ручьём, оставляют мокрые дорожки на щеках. Третий — чуть выше, поперёк груди, полоса пересекает первую, четвёртый — ниже, ближе к рёбрам, пятый — ровно по центру, ремень цепляет оба соска, она хрипит:
— Пять... — голос срывается, грудь горит красными следами, кожа дрожит, очки запотели, слёзы капают с подбородка, но она висит, никуда не делась — пятёрка готова.
Люда повисает на своих путах — руки вытянуты, верёвки впиваются в запястья, она дышит тяжело, грудь ходит ходуном, красные полосы проступают ярче. Но это не конец.
— Ножки расставь пошире, — говорю я, почти ласково, голос чуть смягчается, но глаза горят. — Три раза по пизде отхватишь, считай каждый удар. — Она медлит, голова дрожит, очки сползают. Я рявкаю:
— Ноги шире, сука! — Она вздрагивает, подчиняется — раздвигает ноги, колени дрожат, между бёдер всё открыто, уязвимо. Я беру ремень, замахиваюсь снизу вверх — раз! Удар хлещет по её пизде, кожа шлёпает громко, она визжит — пронзительно, как резаная, ноги подгибаются, тело бьётся, но турник держит.
— Один... — хрипит она, голос тонкий, ломается.
Второй — ремень снова бьёт снизу, прямо по центру, она рыдает в голос — слёзы текут ручьём, очки слетают с носа, падают на пол, звякнув стеклом, крик рвётся из горла, смешанный с хрипом.
— Два... — выдавливает она, захлёбываясь. Третий — самый сильный, я вкладываю всю руку, ремень свистит, врезается в неё снизу вверх, звук мокрый, резкий, она орёт:
— Три... — и бьётся в путах, как рыба на крючке — ноги дергаются, тело выгибается дугой, руки натягивают верёвки до предела, она почти виснет на них, задыхается в рыданиях, слюни текут с подбородка,
Когда мне плохо