Она застонала, когда его рука скользнула ей между ног, сдвигая стринги в сторону, и её пальцы вцепились ему в волосы, пока она шептала:
— Он был грубый, Лёш. Брал меня на столе, в машине, везде. Трахал, как будто я его вещь.
Он рыкнул, рванув её юбку вниз, и вошёл в неё одним движением — резко, глубоко, до упора, так что она закричала, вцепившись в его плечи. Её тело было мокрым, горячим, пахло Димой, и это сводило его с ума, пока он долбил её, вбивая её в диван. Её грудь прыгала под его руками, соски горели, когда он кусал их, и она стонала, громко, без стыда, пока он говорил:
— Ты меня бесишь, Марин. Ты такая... такая шлюха последнее время. И это меня с ума сводит.
Она выгнулась, кончая под ним, и её ногти рвали ему спину, пока она кричала, сжимая его внутри. Он не остановился, продолжая трахать её, грубо и быстро, и его голос сорвался, когда он рычал:
— Рассказывай ещё. Как он тебя брал?
— На коленях, Лёш, — задыхалась она, пока он вбивался в неё, и диван трещал под ними. — В рот, потом сзади. Кончил мне на грудь. А я... я хотела ещё.
Он кончил, резко, с хриплым стоном, заливая её, и рухнул на неё, чувствуя, как её тело дрожит под ним, как её грудь вздымается, липкая от пота и его слюны. Они лежали, тяжело дыша, и он понял — здесь без него было безумие, и он теперь часть этого.
Алексей лежал на Марине, его тело — крепкое, горячее, влажное от пота — прижимало её к дивану. Пружины под ними поскрипывали, не выдерживая движений. Его грудь вздымалась, футболка прилипла к коже, дыхание было тяжёлым, рваным. Её ноги, обхватившие его бёдра, слегка дрожали, грудь — голая, блестящая — тёрлась о него с каждым вздохом. Её стоны ещё висели в воздухе — громкие, резкие, совсем не такие, как раньше с ним.
Он уткнулся лицом в её шею, вдыхая её запах — терпкий, с ноткой дешёвого парфюма и чем-то чужим. Волосы липли к его губам, пока он пытался отдышаться, но мысли уже лезли наружу. Она никогда не вела себя так с ним — не извивалась, не кричала так яростно, не дрожала всем телом. Их секс всегда был спокойным, а тут — как буря, дикая и необузданная.
Он приподнялся, посмотрел на неё. Её глаза — зелёные, мутные от страсти — блестели в полумраке, губы — припухшие, покусанные — дрожали на выдохе. Пот стекал по шее, бёдра лоснились — она была другой, не той мягкой Мариной, а какой-то бесстыдной, живой. И это жгло его, потому что он понимал: это из-за Димы.
Рядом валялись подарки — платок, серьги, браслет, а среди них — прозрачный пакетик с белым порошком, чужой в этом бардаке. Алексей нахмурился, жар в теле сменился холодком.
— Марин, — голос его был хриплым, он опёрся на локти. — Это что такое? — кивнул на пакетик, взяв его пальцами.
Она моргнула, глянула на пакетик, потом на него. Скулы напряглись, в глазах мелькнула тень. Сев, она отодвинула его руку, забрала порошок.
— Это... — голос её дрогнул, стал тише. — От Димы. Вчера заезжали к его корешу. Я ждала в тачке, он сходил туда. Принёс это.
Алексей смотрел, как она теребит пакетик, как её грудь вздымается. Холод пробрал его.
— Он сел ко мне, — продолжила она, глядя в окно. — Сказал, что ночь будет жаркой. Я была в хлам, Лёш,
Не обижайтесь, девушки, но для солдата главное...