пьяная совсем. Мы встали у забора, на пустой стоянке. Он показал эту хрень и сказал: "Давай попробуем".
Горло сжалось, её слова били по нему. Он взял её за запястье — не сильно, но твёрдо. Она ойкнула, пакетик упал.
— Попробуем что? — выдавил он, голос стал грубее.
Её глаза округлились, губы задрожали. Она прикусила их.
— Наркоту, Лёш, — выдохнула она, голос сорвался. — Что-то сильное, от чего крышу сносит. Я не врубилась сначала.
Алексей смотрел, как она говорит, и её слова резали его. Она сидела перед ним — растрёпанная, уязвимая.
— Ты... серьёзно? — голос его стал тяжёлым, кулаки сжались. Он встал, ноги дрожали. Её топ валялся рядом, юбка сползла к щиколоткам, стринги еле держались.
— Я была пьяная, — сказала она тихо, голос дрожал. — Он дал мне это, сказал, что будет круто. Я не соображала. Попробовала, и потом всё закрутилось.
Алексей шагнул к ней, злость кипела. Её кожа блестела, на бёдрах остались красные пятна — его или Димы. Дима дал ей эту дрянь, и она стала такой — ненасытной, дикой.
— Закрутилось? — бросил он, голос сорвался. Он сжал её плечи, она вздрогнула, пакетик соскользнул на диван. — Что закрутилось, Марин? Он тебя трахал после этого?
Она задрожала, посмотрела ему в глаза. Медленно кивнула, вцепившись в его руки.
— Да, — шепнула она. — Сначала в тачке... отсосала ему. А потом дома, у нас, он меня трахал. Грубый был, жёсткий. И я... я хотела этого, Лёш. Эта хрень сделала меня такой — шальной, голодной.
Он оттолкнул её — не грубо, но резко. Она упала на диван, ноги разошлись, тело пахло вчерашним угаром. Злость мешалась с чем-то другим — острым, тёмным. Его Марина отдавалась другому, и это злило, но тянуло.
— Ты дала ему, — сказал он, голос стал ниже. Отвернулся, ударил по стене, штукатурка треснула. — Он тебя накачал, а ты под него легла?
Она молчала, глаза блестели, но слёз не было. Ногти впились в колени, она покачала головой.
— Я не хотела так, — голос её был хриплым. — Пьяная была, не поняла, что он мне сунул. А потом... он меня трахал, как хотел. И я текла, не могла остановиться.
Злость бурлила, но под ней горело желание. Её слова, её вид — растрёпанная, с задранной юбкой, с влажной кожей — сводили с ума. Он хотел её сейчас, сильно, как никогда.
— Ты злишься на него? — спросил он тише, шагнув ближе.
Она кивнула, в глазах мелькнула обида. Грудь поднялась, кожа дрогнула.
— Да, Лёш. Злюсь. Но... он меня зацепил. Его напор, грубость — это било током. Он такой — резкий, опасный. Меня это сломало. Злюсь, что он так подставил, но всё равно... вспоминаю его и горю.
Алексей замер, её слова хлестнули. Она злилась на Диму, но тянулась к нему, и это рвало его. А он? Злился, но где-то завидовал — Диминой силе, его умению брать.
— А я? — выдавил он, голос хрипел.
Она посмотрела на него, в глазах мелькнула теплота. Пальцы сжали диван.
— Ты со мной, Лёш. А с ним... это было как вспышка. Не знаю, что дальше. Эта дрянь ещё во мне, я сама не своя. Давай завтра думать, а?
Он кивнул, злость утихала. Они недавно получили бабки, лежали в ящике, и зависимость от Димы вроде ослабла. Но оба знали — дело не в деньгах. Ей нравилось быть такой — желанной, дикой. А ему — видеть её такой.
— Ладно, — сказал он, голос стал ровнее. — Завтра решим.
Она слабо улыбнулась, грудь поднялась с глубоким вздохом.
Мечта