его растягивает — медленно, мучительно, с каждым движением деда. "Дед, больно, не надо!" — вырвалось у него, он сжал кулаки, ногти впились в ладони. "Тихо, Ванюша, ты молодец, мужик должен терпеть", — бормотал дед, его голос был низким, прерывистым, а рука скользнула по Ваниной груди, сжимая мягкую кожу.
Дед двигался не сразу — сначала остановился, тяжело дыша, словно привыкая, потом толкнул сильнее. Ваня застонал, боль разливалась внутри, тупая, тянущая, и он чувствовал каждый сантиметр члена деда — толстый, горячий, с жилкой, которая пульсировала у него в попе. "Хороший ты, внучек, мягкий, как надо", — шептал дед, его потная грудь прилипла к Ваниной спине. Ваня слышал шлепки яиц деда о свою кожу, липкие, влажные, и скрип лавки под их весом. "Дед, хватит, я не могу!" — выдавил он, но старик прохрипел: "Ещё чуть, Ванюша, мне сладко с тобой, ты не представляешь".
Дед замедлился, выдохнул, и Ваня почувствовал, как он чуть вышел, но тут же вошёл снова, глубже, и боль вспыхнула с новой силой. "Ох, Ванюша, ты мне как родной, держись", — говорил дед, его голос дрожал, а рука гладила Ванин живот, сжимая складки. Ваня стонал, пот заливал лицо, и он не знал, куда деться — попа горела, каждый толчок отзывался внутри, как будто что-то рвалось. Его писюн встал, тёрся о лавку, и Ваня сжался от стыда. Дед заметил, провёл рукой, грубо коснувшись: "Вот видишь, мужик уже, мне радость даёшь". "Дед, зачем это?" — выдохнул Ваня, но старик только хмыкнул: "Так жизнь, Ванюша, ты мне помогаешь, один бы я пропал".
Дед двигался всё дольше, то замедляясь, то ускоряясь, его дыхание становилось громче, хриплым, с присвистом. Ваня чувствовал, как попа сжимается вокруг члена, пытаясь сопротивляться, но мазь делала всё скользким, и дед входил глубже, пока Ваня не вскрикнул громче — боль стала острой, как нож. "Тихо, внучек, уже скоро", — шепнул дед, и его рука сильнее сжала Ванин бок. Наконец дед замер, выдохнул с долгим стоном: "Всё, Ванюша, спасибо тебе, мой ты". Ваня ощутил горячий толчок внутри — старик кончил, и попа наполнилась чем-то тёплым, липким, медленно растекающимся. Дед вышел, тяжело дыша, и Ваня сжался — боль пульсировала, попа горела, как будто её разодрали. "Давно такого не было, Ванюша, ты мне жизнь вернул", — сказал дед, гладя его по плечу, рука дрожала от усталости.
Ваня лежал, дрожа, чувствуя, как его писюн всё ещё стоит, пульсирует от жара и трения о лавку. Дед заметил: "Ну ты смотри, Ванюша, а ты готов ещё". Ваня покраснел, пот стекал по щекам. "Ладно, не дело так оставлять, — пробормотал дед, вытирая лоб полотенцем, — мужик должен своё взять". Он обхватил Ванин писюн шершавой рукой, мазь сделала её скользкой. "Дед, что ты..." — начал Ваня, голос сорвался. "Тихо, расслабься, я ж не чужой, тебе тоже надо", — перебил дед, глядя в сторону.
Дед двигал рукой грубо, медленно, приговаривая: "Вот так, Ванюша, давай, не держи". Ваня напрягся — было неловко, стыдно, пальцы деда царапали кожу, но жар внизу живота нарастал, смешиваясь с болью в попе. "Ну же, внучек, мужское это", — хрипло сказал дед, его дыхание всё ещё было тяжёлым. Ваня задышал чаще, чувствуя, как всё сжимается, ноги задрожали, и через минуту он вскрикнул тихо, почти заскулив — из него выплеснулось, липкое и горячее, на лавку и руку деда. Дед усмехнулся, вытер руку о полотенце: "Вот и ладно, по-честному, теперь отдыхай".
Они лежали молча, потные, воздух был густым, пах мылом, мазью и чем-то кислым. Ваня чувствовал,
Жопа