личного раба решил рискнуть и сунуться с вопросом Славик, не до конца спрятавший под слоём песка свою мордочку.
— Пока так, - улыбнулась ему Пульхерия, встав на грудь парня. – Потом дам каждому по тростинке, иметь всегда при себе... А пока – ну-ка, дыши и старайся, чтобы твоя грудь не поднималась ни на миллиметр!
Пульхерия старательно попрыгала у каждого на груди и животе, и ни один не смог унять дыхалку и сердцебиение так, чтобы было незаметно присутствие живого тела под слоем песка.
— Плохо, - сказала она. – Вы маскируетесь отвратительно. Вас заметят, и вы пойдёте на завтрак крабам. Причём живьём! Вами когда-нибудь завтракали крабы?
Парни, уныло потупив взгляд, стояли перед ней с оголёнными задницами.
«По десять каждому – подумала она, рассекая воздух упругой бамбуковой розгой. – Иначе мне никак не успокоиться»...
И высекла – не спеша, без разогрева, запустив левую руку под тунику, себе в промежность, и мастурбируя никого не стесняясь. Вроде немного полегчало.
«Ничего, подумала Пульхерия. – Там еще свеженький пленник остался. Сегодня, как все спать улягутся, придушу его парочку раз как следует и кончу от всей души. – И добавила мысленно, глядя в залитые потом глаза ребят: добро пожаловать в мой мир – мир беззастенчивой некромантии!
И вспомнила, как развлекалась у себя в Корнштейне, в таинственном моравском замке, куда иногда водят небольшие стайки туристов, с удивлением и непонятной тревогой озирающихся среди высоких стен и под мрачными сводами.
Она тайком за ними подглядывала, фотографировала некоторых из них, спрятавшись и внезапно возникая в тёмных проёмах зарешеченных и криво заколоченных окнах. А потом, ночью, во сне, забравшись в никому неизвестные подземелья, устраивала там жуткие публичные казни, прокручивая в своём воображении и воплощая в осознанных снах кошмары для сфотографированных за день посетителей. Они стояли вокруг неё в немом ужасе, а палач вытаскивал на помост каждого, на кого она указывала пальчиком, и долго, очень долго укладывал в колодки гильотины.
Сама Пульхерия при этом буквально купалась в волнах нестерпимого вселенского ужаса, исходившего от зрителей этого адова перформанса. В ногах у неё стояла корзина, куда падали отсечённые головы казнимых, и ещё живые, они там ворочались, открывая рты и пуча глаза, заливая кровью её сапоги. И тогда она ставила ногу на край корзины и говорила собравшимся вокруг:
— Ну? Кто первым будет лизать? Кто первым будет лизать – тот последним полетит в эту корзину!
И всегда находилась куча желающих.
Но все они рано или поздно оказывались у неё под ногами, в корзине, и там кусали её каблуки, а она кончала по два три раза за ночь, а утром просыпалась в совершенно мокрых трусиках...
И было нестерпимо стыдно за то, что эти ни в чем неповинные люди, тоже всё это видели в своих ночных кошмарах.
«Добро пожаловать в мой мир» - думала она, умываясь по утрам ледяной водой, чтобы унять разбушевавшуюся знойной ночью плоть, и разглядывая в зеркало своё румяное, посвежевшее и наполненное алчной сексуальной энергией, отражение. – Простите меня, если сможете. Или прокляните, как я сама себя проклинаю»...
Прослушивание