Я лежала под ним, вся в слезах, слюнях и сперме, и вдруг поймала себя на страшной мысли: "А что, если спровоцировать его по-настоящему? Разозлить так, чтобы он взял нож или просто задушил и всё закончилось?"
Но на это уже не было сил...
А еще он снимал меня - снимал во всех позах, вариантах, заставлял говорить, что мне это нравится, я все делаю добровольно.
За себя я уже не переживала. Мне было все равно, что со мной произойдет. Но было ужасно жалко родных, как им жить если мой позор станет известен всем?
Я уже не могла пошевелиться — ни рукой, ни ногой. Но ему было плевать. Он перевернул меня спиной на диван, голова свисала с края, волосы касались пола.
— Открывай, шлюха! — он схватил меня за челюсть, пальцы впились в щёки, заставляя разжать рот.
И тут же начал трахать прямо в горло. Глубже, чем обычно. Я захлёбывалась, глаза закатывались, но он не останавливался.
Он пихнул член до упора и остановился. Я захлебнулась, закашлялась, но он только глубже впихивал себя. Глаза закатились, в ушах зазвенело... И вдруг - горячая волна поднялась из желудка.
И тогда меня вырвало.
— Ты чего наделала, шлюха?! — он резко дёрнул меня за волосы, сбрасывая на пол. — Смотри!
Я лежала в луже собственной рвоты, лицо мокрое, в глазах темнело. Но он не давал прийти в себя — схватил за волосы и начал возить мордой по полу.
— Вытирай, тварь! Давай, чисти!
Мои волосы скользили по полу, размазывая блевотину. В носу стоял кислый запах, во рту — вкус желудочного сока и его спермы.
— Вот так, блядь... — он наконец отпустил меня, пнув ногой в бок. — Теперь хоть поняла, кто ты?
Я не отвечала. Просто лежала, чувствуя, как рвотные массы засыхают у меня на щеке.
— Какая же ты грязная мразь... — в его глазах мелькнуло что-то новое, какая-то мерзкая догадка.
— Встала! Быстро!
Я устало поднялась на колени, автоматически открыв рот, ожидая привычного насилия. Но он не пихает в меня член. Стоит передо мной, держа свой член в руке, всего в нескольких сантиметрах от моего лица.
И вдруг —
Тёплая струя бьёт мне прямо в рот. Моча. Густая, вонючая, невыносимо горькая. Я захлёбываюсь, даюсь, пытаюсь отпрянуть, но его рука впивается в мои волосы, держа голову на месте.
— Глотай, шлюха!
Струя не прекращается. Она заполняет рот, переливается через губы, течёт по подбородку, капает на грудь. Я пытаюсь выплюнуть, но он только сильнее тянет меня за волосы, заставляя глотать эту мерзость.
Я задыхаюсь, бью руками по его ногам, но он лишь смеётся. Струя кажется бесконечной — она льётся и льётся, заполняя рот, нос, глаза.
Он отпускает мою голову только когда заканчивает, с удовлетворением встряхивая член.
— Ну что, вкусно, шалава?
И тут во мне что-то ломается.
Всё — боль, унижение, страх — сливается в один дикий, неконтролируемый вопль. Я начинаю биться, как загнанное животное:
— А-а-а-а! — рёв вырывается из горла, рвущий, нечеловеческий.
Руки сами бьют по полу, ноги дёргаются в конвульсиях. Слёзы текут рекой, слюна размазана по подбородку. Я не осознаю ничего — только бешеный стук сердца в висках и эту всепоглощающую тьму, что накрывает с головой.
Он на секунду замирает. Впервые за всё время в его глазах мелькает что-то похожее на испуг.
— Хватит, блядь! — бьёт по щеке, но истерика не прекращается. А потом все закрывает тьма...
Очнулась под ледяными струями душа. Его ванная. Кафель. Дрожь.
— Что, мразь очнулась? — он стоит над мной с душевой лейкой, лицо перекошено злобой. — Тварь вонючая...
Десять лет во сне