и не шевелюра, а ЧЕРЕП. И к нему оптимальный внутренний чертик. А ну скажи «я лысая». Скажи!
– Зачем?.. Я лысая, – слушалась Юля. – Я лысая, я лысая… о мио дио!
Эта игра делала их общение острым, как триллер. Ноль прикосновений (не считая обязанностей цирюльника), ноль флирта (в обычном понимании) – только слова, слова, слова:
– Знаете, зачем я это сделала?
Они сидели на верхней палубе. Кроме них, упертых полуночников, не было никого.
– Угу, – кивнул Роман. – Знаю.
– Правда? Откуда?
– Ты же сама сказала про объективацию. Это был бунт, верно? Против нее и против моей эрофилософии, как ты ее назвала…
– Ну, не совсем. Да, это был бунт, но не против вас. Скорей против всего привычного, против обыч… обычности… как это сказать?
– Обыденности?
– Да. Против такой меня, какой я была всегда.
– А какой ты была всегда?
– Я типичный… сейчас вспомню слово… задрот? Да. И еще ботан. И заучка. Вот сколько слов сразу вспомнилось! У меня было не очень много общения. Было много мужчин… ой, ну что я сказала! Не в том смысле, что они все были мои мужчины, просто они хотели…
– Я понял, – кивнул Роман. – Перед тобой тоже один из “твоих мужчин”, да?
– Ой, нет! Вы… ну зачем так?
– Мы пили за честность. Помнишь?
– А я честно говорю! Я всегда с вами честно. Кстати, это была одна из причин, почему я побрилась.
– Ты хотела выпрыгнуть из своей женской магии, – кивал Роман, – чтобы сделать наше общение еще честнее. Ну, или не выпрыгнуть, а проверить ее на прочность. Попробовать на зуб. Правильно?
– Не знаю. Наверно. Вообще это был импульс, который я сама до конца не поняла. И, по-моему, у многих девушек, которые брились, было так. Смотришь – и тоже хочется, и страшно. Как гипноз какой-то…
– Но получилось, что ты выпрыгнула из одной магии и впрыгнула в другую.
– Из кудрявой в лысую? – смеялась Юля.
– И неизвестно еще, какая сильнее. Ты ведь нравишься себе такой?
– Эээ… да. Хоть об этом и трудно говорить.
– А ты попробуй.
– Ну… Тут даже это слово не подходит – «нравишься». Это не «нравишься», это что-то другое. Смесь ужаса и сексуальной тяги к самой себе. Боже, что я говорю, – Юля закрыла руками лицо.
– Обо всем главном трудно говорить, – щурился Роман. – Я и сам не знаю, какая из твоих магий сильнее: кудрявая или лысая. Но что лысая взрослее – это факт. И, кстати, – продолжил он после паузы, – насчет объективации с моей стороны можешь быть спокойна. Для меня магическое существо в тебе никогда не будет главней настоящего. Несмотря на всю силу его магии.
– Я знаю, – вздохнула Юля.
Эх ты, зудел в нем внутренний голос. А еще пил за честность.
***
Карамаибо. Завтра «Шекспир» стоит там всю ночь.
А почему бы и нет, думал Роман. Что тут такого?
Был в этом знойном городе грехов один клубешник, где Роман – точнее, молодой и лихой его двойник, – зажигал, было дело, в две тыщи кудлатом году. Трава тогда была зеленее, девушки горячее…
Стоп, сказал он сам себе.
А вот тут погодите.
– Клуб? – распахнулись на него виноградинки. – Ночной?
– Ну да, – под ее взглядом хотелось виться угрем. Роман терпел. – Очень ночной и очень клубный клуб «Санта-Муэрте». Тебе ведь есть восемнадцать?
– Да, но…
– Если ты ни разу не была в клубах – тем интереснее будет
первое знакомство