вот так вот в клуб – это реально стыдно. Хуже, чем голышом у нас на палубе.
– Не знаю, – пупс нагнулся, разглядывая свои заросли. – Я… я даже не знаю, как это…
– Давай я, – решился Роман. – Кто у тебя персональный цирюльник?
– Вы-ы?!
– Ну а что. Нет, я понимаю, конечно – это… в каком-то смысле перебор, да. И совершенно не настаиваю. Вот вообще не настаиваю, честно.
Он умолк. Молчала и Юля, глядя в пол.
Потом подняла глаза.
– Ты мне доверяешь? – спросил Роман.
– Да, – кивнул лысый пупс.
“И напрасно”, скалился в Романе ехидный чертик.
– Вот и славно. Да, я понимаю, отлично понимаю, – приговаривал Роман, лихорадочно хватая бритвенные причиндалы, – все это ни в какие ворота не лезет и так далее…
– Это такая идиома? Про ворота?
– Идиома, идиома, – кивал Роман.
Они сели: Юля на койку, Роман перед ней на пол. Хотел было попаясничать – “вот Ромео и на коленях пред Джульеттой”, – но не стал: прямо перед ним зияла во всем великолепии Она. Не до конца распахнутая – ножки-то окаменели, – шерстяная, с плотно сомкнутыми нежными створками.
Так и буду звать тебя: Идиома, – подумал Роман и хрюкнул по-дурацки.
– …она означает «это не вписывается в правила»? А? Чего смешного?
– Я над собой смеюсь. Ты подумай, – фыркал Роман, – какая блестящая карьера парикмахера за три дня!.. Раздвинь шире, Юль. Понимаю, как это звучит, – он присел на корточки, – но просто так удобнее. Мне можно доверять.
– Я доверяю, – сказала Юля и раздвинулась до конца. Створки разлепились, приоткрыв сердцевинку, и на глазах у Романа оттуда выглянули два масляных лепестка.
Застыв на мгновение, он решился и ткнул в них помазком. Юля дернулась.
Криво улыбнувшись, Роман стал вмазывать в ее шерстку сметанное месиво. Не дрочи, внушал он себе, шуруя помазком туда-сюда. Не дрочи ее, не надо. Просто намыливай и всё. Юля цепенела живым манекеном и следила за этим таинством, нагнув лысую голову. Не стонала и не говорила ничего – слегка только вздрагивала, когда помазок цеплял лепестки.
– Колется?
– Нет…
– Щекотно?
– Нет. Немножко.
– Сразу говори, если неприятно, – Роман взялся за станок. – Лысинку твою я ни разу тебе не порезал. Не дернешься – не порежу и тут.
Лепестки отчаянно блестели – и отнюдь не только кремом. Юля застыла, не дыша. Чего тебе сейчас стоит взять и потрогать, нашептывал Роману томный бес. Просто взять и потрогать, взять и потрогать, взять и потро… Окунуть туда палец, ощутить горячий клейкий сок. Охнет, взвоет, скажет “что вы де…” А ты сразу пальчиком вовнутрь, и рукой на всю промежность, и виброрежим на максимум. Глазом не моргнешь, как обкончается, сладкой смертью истечет – и тогда…
– Ну вот, – прохрипел Роман, загоняя беса в угол. – А лосьоном ты уже сама, ладно?
***
Это было далеко не все. Загнанный бес требовал компенсации, и Роман потащил Юлю, наскоро одетую, в бутики – благо на “Шекспире” их было больше чем надо. Зашли в один, в другой, в третий, вернулись с комплектом трофеев: тушь, темно-вишневая помада, палетка темных теней и чернила для временных татушек. По пути Роман заглянул и в канцелярию, прикупив черных маркеров.
– Что это будет? – испуганно улыбалась Юля.
– Ничего. Превратим тебя в шедевр лысого искусства. Раздевайся, чего стоишь, – приказал ей Роман в каюте, и она безропотно скинула все прямо на глазах у него, не заходя в ванную. Ее
Анлре-е-ей ! ! !