Эти два господина были не только благолепного вида, но и тончайшего замышления. Расшитые серебром кафтаны, туфли с пряжками, длинные волосы в хвост, перевязанные черной ленточкой. Графья, одним словом. Важные, опасные. Для простого человека высокородные всегда опасны. Кто знает, что им в голову взбредет — ведь никто им поперек не встанет, на то они и господа. А беседы у них за столом велись такие, что ни слова не поймешь: пер-пен-ди-ку-ла, коперник, астробля... бия. Или вовсе начнут лопотать по-французски. Я-то с сынком нашего повара с малых лет в приятелях, так что по-ихнему понимаю. Но, увы мне, разным наукам и искусствам я представлен не был, поэтому, как и что в мире делается не был и осведомлен. А стукнуло мне, отроку, в то приснопамятное 1766-е лето от Рождества Христова аж восемнадцать лет.
Вот сейчас попеняете, мол, здоровенный детина, а читать-писать не умеет. На что такой годится? Но нет, читать-писать худо-бедно тятька меня обучил. И аз и буки, и два, да еще два, сколько станет, если их сложить вместе — все знал. Иначе, какая от меня в трактире польза? Это вам не кабак или погреб, а придорожный ямской трактир первой категории французского повара Бюзье. Служил я тогда у него под тятькиным началом половым-уборщиком.
На судьбу не сетовал — обут, одет, накормлен. Бывало мне и объедки с господского стола перепадали, но все ж хотелось чего-то такого... этакого. Сам не знал чего. С разных сторон в меня эти желания проникали; в голове мысли всякие бродили: как, например, в столице люди живут, чего такого делают, или почему солнце светит, а трава зеленая. И зачем бы зима бывает, когда лето куда слаще. Сердце тоже своего требовало, только что именно, сразу и не выскажешь. Девицу-голубушку в пару себе хотелось. Вот как Ульянку, дочь нашего пекаря, или еще кого, которую Бог красою не обидел. Чтоб ласковая была, ухватистая и с косой до пояса. Чтоб беседу с ней, какую хочешь вести или наоборот молчать. В чистом поле в траве лежишь, на небо смотришь, а ее голова на твоем плече и рука на груди. И гладит.
А то со стороны уда желание возникнет. Вот уж естество непослушное! Встанет торчком и стоит, ходить мешает. Хорошо, под рубахой не так приметно. Тогда я только об Ульянке и думал, больше-то не о ком. Не о Ваське же, рябой, сердцем томиться, она еще совсем пигалица, да и страшна. С ней только в килку играть — очень уж она юркая и увертливая как заяц.
А раз в трактире никого больше подходящего не было, замышлял я об Ульянке, как бы ее к блуду склонить, да чтоб по согласию. В этом тоже ведь своя наука, она-то на меня, бестия волоокая, даже и не смотрела. Давно надо было затеять за ней волокиту, но я не смел и заговорить. Так важна и неприступна с виду, прям царица. Робел, приходилось усмирять плотское желание рукой. Сбегу в камору, где ночи коротаю, закрою глаза и дергаю свой отросток, мечтая как держусь за Ульянкины большие сиськи и сзади ее охаживаю. Аж в жар бросает! Сама она вся сдобная, рассыпчатая, податливая, между ног горячая влага сочится. Сиськи мягкие, теплые, а сосцы твердые, приятно пальцами перебирать и пощипывать. Уф-ф, хорошо!
Выдою всю плоть досуха, от дурмана оправлюсь, следы греха дырявым сенником прикрою и опять работать. Бывало, по три раза на дню бегал, вот как меня похоть охмеляла.
Спросите, откуда бы мне знать, как с бабами тетериться? Так это природа подсказала. Точно-то я не знал,
Зазеркалье