она разоблачена, что её похоть видна — была как сладкий холод, который она не могла отвергнуть.
— Н-ничего, — выдавила Инга, но её голос дрожал, выдавая ложь.
Копия хихикнула, и этот смех был как удар, мягкий, но точный.
— Не ври, — сказала она, её тон был почти нежным, но в нём была власть. — Я знаю тебя, Инга. Я — это ты. Только... смелее. Хочешь, я продолжу? Но только если ты не будешь притворяться.
Инга задыхалась, её пальцы дрожали, касаясь тёплой кожи под пижамой. Слова копии звенели в ушах, как колокол, от которого нельзя убежать. Стыд был её симфонией, её падением, и он был невыносимо сладким. Она знала, что копия слышит её дыхание, чувствует её слабость, и эта мысль — что та, с Островов, видит её похоть, как в зеркале, — разжигала огонь, который она не могла потушить. Пальцы двинулись медленнее, но не остановились, и каждый их шорох под одеялом был как признание, как крик в темноте.
Копия молчала, и эта пауза была тяжёлой, как будто она давала Инге время утонуть в своём стыде. Затем её голос вернулся, лукавый, почти нежный, но с острой кромкой власти:
— Ну, Инга, — сказала она, растягивая слова, как будто смаковала их. — Ты ведь не остановишься, правда? Я могу продолжить. Но только если ты... будешь честной.
Инга закусила губу, её сердце колотилось так, будто хотело вырваться. «Честной» — это слово было как удар, как вызов. Копия знала, что она делает, знала, что её рука под одеялом — не случайность, а предательство самой себя. Стыд накрыл её, как волна, но он был её кайфом, её музыкой. Она хотела солгать, сказать, что ничего не происходит, но её дыхание — тяжёлое, рваное — выдавало всё. И копия, эта другая Инга, её душа, закалённая Островами, слышала каждый звук.
— Я... не знаю, — прошептала Инга, её голос был слабым, почти сломленным, но в нём всё ещё тлела жадность. — Расскажи... дальше.
Копия хихикнула, и этот смех был как шёлк, скользящий по коже, тёплый и острый. Инга почувствовала, как её щёки пылают, и благодарила темноту за то, что она скрывает её лицо. Но темнота не могла скрыть её движений, лёгкий шорох одеяла, когда её рука скользнула ниже, касаясь запретного. Стыд был её бурей, её симфонией, и она тонула в нём, зная, что копия видит.
— Хорошо, — сказала копия, её голос стал жарче, ниже, почти осязаемым. — Но только если ты продолжишь. Я ведь знаю, что ты делаешь, Инга. Не притворяйся.
Инга ахнула, её пальцы замерли, но не отступили. Стыд был как огонь, но она не могла отвести взгляд от пламени. Она кивнула в темноте, забыв, что копия не видит, но её движения — медленные, жадные — были ответом. Одеяло соскользнуло с её бёдер, обнажая кожу, и она почувствовала холод воздуха, который только усилил жар внутри. Пижама задралась, и она не стала её поправлять. Стыд был её кайфом, её падением, и она знала: копия слышит каждый шорох, каждый вздох.
— Это было на острове, — продолжала копия, её голос был как мёд, смешанный с ядом. — После боя, когда ребята разошлись, а солнце мигнуло, словно изображая фальшивость голографического неба. Дима не ждал. Он толкнул меня на землю, прямо в пыль, и его руки... они были везде. Он сорвал мою куртку, не спрашивая, и я... я стонала, Инга, так громко, что ребята могли услышать.
Инга задыхалась, её пальцы двигались быстрее, жаднее, подчиняясь ритму слов копии. Она представляла эту сцену — пыль,
Видеозабавы