— Такой станок грех не обработать. Уверен, под этой её дерзкой миной — такая же горячая, как Алёна, только с характером.
Он хмыкнул, откинулся назад, глядя в потолок:
— Интересно, а в жопу она даст?
— По виду — должна. Такие часто даже сами предлагают. Только надо правильно подойти...
Семён положил вилку, отодвинул тарелку. Посмотрел на Толяна. Спокойно, чуть устало:
— Ты б хоть пожрал сначала. А то как подросток — с утра встал, и сразу думаешь, куда член сунуть.
Толик рассмеялся:
— Да я, может, не только думаю.
Он подмигнул и поднялся, потянувшись.
— Пойду умоюсь. Вдруг повезёт — она как раз на солнышке лежит.
Семён остался за столом. Всё так же молча.
Толик вышел во двор, щурясь на солнце. Зевнул, потянулся, и направился в сторону соседского участка. Забора между домами не было — всё открыто, как и в большинстве деревенских хозяйств. Только низкая изгородь из кустов, через которую всё прекрасно видно.
И он увидел их.
Алёна лежала на животе, лениво перебирая пальцами край шезлонга. Кожа ровная, загорелая, спина блестела в солнечных бликах. Бёдра мягко разошлись, одна ступня покачивалась в воздухе.
А вот Настя — растянулась на спине, абсолютно обнажённая, как будто так и надо. Лицо повернуто к солнцу, глаза закрыты. Грудь открыта, соски чуть приподнялись от жары. Ноги — вольготно раскинуты. Ни стеснения, ни дежурного полотенца на бёдрах. Просто — лежит. Как будто одна. Как будто никто не смотрит.
Толик остановился. Улыбнулся.
— Доброе утро, девушки! — крикнул он весело, хрипловато. — Уже загораете?
Обе головы дёрнулись в его сторону. Настя приоткрыла один глаз, не шевелясь.
Толик усмехнулся шире:
— Может, спинку кому смазать? А то обгорит такая красота — и будет беда.
Настя не пошевелилась. Только приоткрыла один глаз, посмотрела на Толяна поверх щёк и солнца. Лицо — спокойное, ленивое. Но в голосе — сухая ясность:
— Смотреть — пожалуйста.
— А вот трогать — мимо.
Толик завис на месте, будто не сразу понял, серьёзно это или игра.
Настя чуть улыбнулась, глядя в небо:
— Всё, что тебе можно, ты уже получил. Хватит. Теперь просто любуйся. Издалека.
Алёна хмыкнула в сторону, не глядя — будто одобрила, но без слов.
Толик развёл руками, ухмыльнулся:
— Ну ладно, ладно. Суровые у вас тут правила.
— Но, чёрт возьми, красиво... и не спрячешь.
Он покрутился на месте, попялился ещё пару секунд, и, не дождавшись реакции, направился обратно к дому.
Несколько минут они лежали молча. Только солнце — горячее, полуденное — обволакивало кожу. Где-то в траве щёлкала кузнечик, воздух пульсировал.
Настя потянулась, повернулась на бок к Алёне.
Голос ленивый, почти зевок:
— Слушай... может, я зря его прогнала?
— Может, ты хотела?
Алёна прищурилась, не сразу ответила. Потом вздохнула и покачала головой:
— Нет. Всё правильно. Он своё уже получил вчера.
Настя усмехнулась, снова легла на спину.
— Ну ладно. А то вдруг обидела мальчика.
— Хотя... пусть охладится.
.............
Издалека послышался глухой гул мотора — не сразу различимый, но в деревне такие звуки всегда отчётливы. Потом — щёлкнула калитка, хлопнула дверца машины.
Настя приподнялась на локте, прищурилась.
— Машина... слышишь?
Алёна тоже подняла голову, замирая. Несколько секунд — только ветер и цоканье шагов по гравию.
Потом она тихо сказала:
— Это Коля. Походка его. Он раньше времени...
Алёна молча встала, резко, чуть судорожно схватила платье, которое было брошено на спинку шезлонга. Настя поднялась медленнее, как будто не спеша возвращаться в обычное тело.
— Пошли встречать, — сказала она, уже натягивая шорты. — А то подумает ещё, что мы тут совсем...
— А разве не так? — бросила Алёна через плечо с иронией, но лицо у неё было напряжённое.
Обе одевались быстро, молча, без лишней суеты. Тела ещё хранили тепло солнца и
Шантажистка (Записки папарацци)