удерживая её в этом поцелуе, в этой сладостной, медленной пытке.
Настя только сильнее улыбнулась в поцелуе, рука её продолжала уверенно двигаться, лаская его всё глубже, медленнее, мучительнее.
В этот момент вся беседка для него исчезла — был только её рот на его губах, её рука на его члене, её голос, шепчущий прямо в разум, и тело, которое пульсировало под его ладонями, горячее, желанное, абсолютно ведомое этим мгновением.
Губы Насти скользили по его губам, глубокие, насыщенные поцелуи вытягивали из него последние остатки сдержанности, и в этот момент Николай уже не мог ни думать, ни двигаться иначе — только подчиняться этому ритму, этой женщине, её рукам, её дыханию.
Пальцы Насти двигались всё увереннее — под поясом шорт, обнажённая плоть под её ладонью пульсировала, горячая, тугая, почти болезненно напряжённая.
В какой-то момент она отстранилась — медленно, с лёгкой, тёплой усмешкой, глаза её блестели тёмным, насыщенным светом.
Голос её был низким, хриплым, почти мурлыкающим:
— Мм... Коль... а зачем нам мешает... эта ткань?.. — она слегка дёрнула пальцами за пояс. — Давай-ка... уберём лишнее...
Не дожидаясь ответа — зная, что его уже и не будет — она медленно опустилась на колени между его ног, взгляд не отрывался от его лица, в котором пульсировала дрожь желания.
Пальцы её ловко скользнули под пояс, зацепили ткань, и в следующее мгновение медленно, с той самой сладкой тягучестью, стянули шорты вниз — по бёдрам, по коленям, оставляя его полностью обнажённым перед собой.
Член Николая — твёрдый, пульсирующий, напряжённый до предела — оказался прямо перед её лицом.
Настя улыбнулась — тепло, лениво, с тем самым знанием, что теперь он целиком в её власти.
Пальцы легко обхватили ствол — медленно, мягко, обволакивающе.
Она наклонилась ближе, дыхание её горячим, прерывистым потоком скользнуло по головке.
Голос зазвучал почти шёпотом, тёплым током вдоль его кожи:
— Вот... это... совсем другое дело...
Губы её медленно, почти дразняще, приоткрылись, язык мягко провёл по головке — раз, другой, движения были тягучими, влажными, с той самой ленивой сладостью, которая срывала остатки разума.
Пальцы её начали двигаться — медленные, скользящие по всей длине, плотно обхватывая, каждый раз доходя почти до основания и возвращаясь обратно, меняя ритм, давление, угол.
Николай глухо застонал, руки его вцепились в край скамьи, тело дрожало всем нутром, и в эту секунду он уже не принадлежал себе — всё, что оставалось — дышать этим воздухом, чувствовать её губы, её дыхание, её пальцы, двигавшиеся всё смелее.
Настя подняла на него взгляд — в нём было всё: власть, желание, сладкое, ленивое удовлетворение от того, как он ломался в её руках.
Губы её медленно скользнули вниз — по стволу, мягко, обволакивающе, язык тянул влажную дорожку за собой.
В следующий миг она взяла его в рот — медленно, глубоко, губы сомкнулись плотно, движения стали тягучими, волнующими.
Одна рука обнимала основание, вторая скользнула по его бедру, удерживая, направляя ритм.
Голова двигалась медленно — вверх, вниз, язык ласкал каждый сантиметр, а глаза не отрывались от его лица, чтобы видеть каждый его стон, каждую судорогу, каждый сломанный вдох.
И с каждым новым скольжением губ, с каждым новым глубоким погружением Николай всё сильнее проваливался в эту сладостную бездну, где больше не было ни мыслей, ни контроля — только её рот, её руки, её голос, горячий и тёмный, шепчущий внутри его головы:
— Расслабься... дай мне тебя... всего... полностью...
Губы Насти двигались медленно, обволакивающе — скользили вверх по стволу, почти доводя Николая до того самого сладостного безумия, где уже невозможно было дышать ровно, невозможно было сдерживать ни стонов, ни дрожи в теле.
Язык её тянул за собой влажную, горячую дорожку, движения были
Только без рук