ключом. Сантиметр за сантиметром. Работал молча, сосредоточенно, но в какой-то момент — чуть повернул голову. И тогда увидел.
Сарафан, тонкий, домашний, сдвинулся, когда она наклонилась слегка вперёд — чтобы придержать ведро. Ткань поднялась.
И перед ним — её ноги. Длинные, загорелые, с мелкими царапинами от травы. Бёдра — плотные, сильные, и между ними — мягкая тень.
Сарафан не скрывал почти ничего. Ни формы, ни изгиба, ни того, что под ним — только голое тело.
Он замер на долю секунды. Не дышал.
Видел всё. До самого верха.
Глаза соскользнули вверх — по внутренней стороне бедра, по тугой линии ягодиц под лёгкой тканью. Виднелась тень, очертание, и в этом не было кокетства. Она просто стояла.
Он отвёл взгляд. Медленно. Не рывком — просто вернулся к крану, как будто ничего не заметил. Но руки стали тяжелее. И внутри что-то пошло волной — низкой, горячей, не терпящей слов.
Вера молчала. Не двигалась.
Может, не заметила. А может — знала.
Закончив с работой он отодвинулся от раковины, выпрямился.
Вера всё так же стояла рядом. Он поднялся медленно — и вдруг понял, насколько близко они оказались. Почти вплотную. Лицо к лицу. Она чуть выше, он — массивнее. Сарафан касался его руки.
Она не сделала ни шага назад.
Свет в ванной — холодный, прямой. Он падал сверху и подсвечивал её ключицы, шею, мягкий изгиб между грудью и подмышкой. Ткань сарафана слегка просвечивала. Сквозь неё — намёк на соски, тень от живота, линия, уходящая вниз.
Семён стоял прямо. Смотрел на неё. Не жадно. Не голодно. Просто — в упор.
Без улыбки. Без фразы.
Как мужчина, который видит женщину.
Она подняла взгляд. В глаза. И не отвела. Ни на секунду.
Тишина заполнила всё. Был слышен только капающий кран где-то в глубине трубы. И собственное дыхание.
Он мог бы сказать: «Готово.»
Она могла бы сказать: «Спасибо.»
Но никто не сказал ничего.
Пауза длилась чуть дольше, чем нужно.
Не неприлично. Но достаточно, чтобы всё стало ясно.
Потом она чуть опустила глаза, сделала полшага в сторону — и пошла на кухню.
Семён остался стоять.
Спина напряглась. Дыхание было ровным. Но внутри — всё гудело.
На кухне пахло чем-то липовым — чай заваривался в прозрачной кружке. Скатерть — старая, с пятном в углу. Окно приоткрыто, в проёме тянет вечерним воздухом. Из угла щёлкает холодильник.
Вера поставила перед ним кружку. Сама села напротив. Без суеты, не как хозяйка — как человек, который просто устал за день и хочет немного тепла.
Они пили молча. Горячий чай немного обжигал губы. Было спокойно.
Через какое-то время она сказала:
— Я за Юру вышла, когда мне двадцать было.
Голос — низкий, ровный, чуть охрипший. Как у тех, кто много молчал.
— Не по любви. По... я не знаю. По тишине, наверное. Хотелось, чтоб спокойно было. Он был старше, с машиной, с работой. Не пил. Не бил. Не бегал. Всё ровно. Всё «как надо».
Семён не перебивал. Только кивнул едва заметно.
Вера продолжила, глядя в кружку:
— Мне казалось, это и есть счастье. Когда тебя не обижают. Когда холодильник полный. Когда никто не орёт.
А потом оказалось — просто... пусто. Не плохо. Не страшно. Просто ничего. Ни жара. Ни холода.
Она улыбнулась криво. Почти устало.
— Он не плохой. Просто... не мой. Мы живём рядом, но не вместе. Понимаешь?
Семён смотрел на неё. Спокойно. Но видел — глаза у неё не холодные. Просто долго не смотрели в кого-то всерьёз.
— А назад дороги нет. И вперёд тоже вроде нет. И вот сидишь... пьёшь чай... и думаешь — а может, я зря так рано сдалась?
Она замолчала. Сделала глоток. Откинулась на спинку стула. Ветер шевелил прядь у виска. Глаза её были спокойные
У меня зазвонил мобильник