а другое выгибалось в другую сторону, назад. Но вот всех парней и меня тоже, это не минуло, удивлял его "прибор"... Когда за автостанцией, где он бывало просил "милостыню", или где в кустах, Гриня справлял малую нужду, многие из нас с завистью подглядывали, на его хоботок. Там в спокойном состоянии, он выглядел как у многих, в полном боевом.
Точного возраста этого мужика, я не знаю, но где-то около сорока. Его маме было шестьдесят один год. Об этом я узнал от послушниц, в церкви. Она была не высокого роста, но фигура очень отличительная, от женщин её возраста. Обычно тетеньки после климакса, становятся бесформенными, или больше напоминающими формы борцов СУМО... А тётка Полька, так её звали, имела узкие, покатые плечи и очень, выраженную талией, круглую большую жопу. Сиськи тоже были приличного размера, на её рост и всегда с торчащими сосками. Многие взрослые мужики, да и парни постарше нас, пускали слюнки, на её формы.
Так вот однажды, я оказался свидетелем разговора, у Батюшки на исповеди. Я прибирался у нижних икон, а меня не заметив, вошли настоятель и бабушка одна. Я не знал, за чем они пришли, но постеснялся попадать им на глаза, спрятался за алтарём.
— Отче, я не знаю, правильно это или нет, но хочу поведать один тяжкий грех, не за себя, а за соседку одну, с нашей улицы. - начала разговор женщина. Я открыл рот и прислушался.
— Я знаю эту прихожанку, дочь моя? - пробасил священник.
— Должны знать, отче, это мать того юродивого Гриньки, что бывает у здешних ворот, с протянутой рукой. Полина это Жолудева.
И дальше она рассказала такое, что я прямо на пол присел, опасаясь быть замеченным. Как-то с утра, эта соседка понесла банку молока, угостить обездоленную семью домашним продуктом. Дверь в их хибарку, была не заперта. Она не громко позвала хозяев, - тишина! Но слышно какую-то возню в комнате. И кода она потихоньку вошла, а там Гриня, в своём вихляющемся как на шарнирах состоянии, покрывает раскорячевшуюся маменьку. А та охает и стонет, толи от "сладости", толи от боли... Ведь про размер его "хоботка" знали-то все в деревне. Тогда она, ошеломлённая увиденным, поставила банку на пол, у двери и потихоньку убежала.
— Отче, прости мой грех, не смогла я долго вытерпеть, вот и пришла за советом.
— Степановна, правильно сделала! Но и тебя я попрошу, передай ей как-нибудь втихую, без ругани, сын её, пусть ходит к церкви, больному прощается грех. А Полине скажи, я запрещаю бывать ей, в нашем приходе.
Эта исповедь и чужая тайна, мне так запала в душу, что я никому ничего не говоря, пристрастился сам, подглядывать за той семьёй, ночами через окошко. Много я за ними видел, не стандартного секса. Если бы Гриня был не калекой, в плане ног и неуверенной походки, то он бы намного больше доставлял матери удовольствия. Хотя по выражению её лица, она всегда оставалась удовлетворённой. Я так думаю, из-за его родовой неуклюжести, очень долго у них длилось соитие, за один подход.
Три года я пробыл послушником при церкви. И почти все это время, наблюдал страшный Грех, той семьи и удовлетворял рукой, свои плотские потребности. Потом сам очень согрешил... Пристрастился к "Зелёному змию" и по своим убеждениям, покинул церковь. Не знаю, как Клавдия Степановна передала ей слова Батюшки, но я её ни разу не вдел там, даже по большим праздникам. А Гриня так и продолжал "милостевить", у церкви, у магазина, у автостанции. Как-то я спросил у матери своей, про эту семью. Так
Жека