от перспективы званого вечера на выходные. Жизнь в деревне и правда может быть скучной. В моей жизни наступило время девичьего томления — я сама не знала, чего хочу, и это наводило на меня тоску. После визита полковника Доусона ко мне никто не прикасался, а интерлюдия с конюхом Линчем и кузиной Гертрудой не оставила во мне особого следа. Слуг можно было в расчет не брать — как и лапанье в постели с юными двоюродными и троюродными родственницами. Чего мне не хватало, так это интимной связи с мужчиной; недоставало силы проникновения мужского члена, ощущения от того, как он растягивает меня. Мои мысли все время крутились вокруг этого. Я размышляла об этом, лежа ночью без сна; вспоминала толстый орган полковника в своей попке, его руки на моих округлостях, те трепетные мгновения в лесу — видéния об этом не покидали моего воображения, горячечные моменты все еще витали в моем мозгу. Мне снова хотелось почувствовать это, хотелось испытать тот горячий прилив возбуждения в момент, когда мной овладевают, и от отсутствия мужской ласки я страдала, томясь в своей комнате, иногда ловя мимолетные тайные мгновения в своей постели, или витая в облаках со своими потаенными мыслями. На ум часто приходил даже конюх Линч со своим огромным орудием, и я вздрагивала, вспоминая о нем.
Но вот однажды, незадолго до выходных, на которых был намечен матушкин праздник, я решила покататься верхом. Поднявшись и одевшись рано утром соответствующим образом, я спустилась по широкой лестнице. В доме было тихо, царила полная тишина, лишь изредка слышался шелест слуг. Горничная в холле, как обычно, вытирала пыль. Выйдя из дома через парадную дверь, я отправилась по длинной дорожке к конюшням. Провожали ли слуги меня своими взглядами через окна? Конечно, да — было видно, как их бледные лица прижимаются к стеклу.
Конюшня казалась безлюдной, в ней никого не было видно — ни старика Линча, ни его сына. Я едва сдерживала свое раздражение. Скорее всего, где-то спят; придется их разыскать и заставить извиняться. Я начала тихо ступать по длинному проходу посередине — и тут до меня донесся приглушенный стон.
Он шел откуда-то спереди, из одного из стойл. Потом звук повторился — стонала женщина. Я вздрогнула, и от волнения мое сердце учащенно забилось. Звук был мне знаком, я была уже достаточно взрослой, чтобы понимать его значение — без сомнения, это одна из служанок уединилась в конюшне с младшим Линчем. Мне очень захотелось увидеть это, и при мысли о подглядывании тайком за любовниками кровь завибрировала в жилах.
То стойло я нашла быстро, бесшумно прокралась в помещение по соседству и нетерпеливо заглянула в щель между двумя грязными досками.
Боже правый! Да, это были они; это был Линч, вот только он находился не со служанкой — то была моя стоявшая в позе поклона матушка, неистово покрываемая конюхом, долбящим ее своими чреслами. То стонала моя родительница, и когда этот звук раздался снова, это был женский стон чистого блаженства.
Мое сердце в смятении заколотилось. Конюх Линч удерживал мою мать, вспарывая, словно жеребец, своим огромным детородным органом, а она глухо постанывала, выгибаясь, отставив попку, под напором его мужского начала. Сквозь щель были видны белые полушария ее крупного задка, мужская штуковина в ее любовном гроте; я видела скольжение, растягивание ее сокровищницы, дрожь тела, пока оно покачивалось на вздыбленном орудии мальчика.
— Не останавливайся, — страстно произносит она. — Продолжай, ну же, вот так!
Его ствол легко выскочил из ее киски, такой толстый и влажный; по ее ногам пробежала крупная дрожь; затем конюх
Приятный вечер