Даша вышла в ночь. Холодный дождь сек по лицу. Ветер выл. Она была одета. Но стоило шагнуть, как вирус снял последнюю иллюзию защиты сверху.
Ледяной ветер с дождем обрушился на нее, будто сквозь несуществующую ткань. Он обжигал спину, лопатки, молочные железы, соски, живот, руки ледяными бичами. Она вскрикнула, сгорбившись, руки бессильно пытались обхватить торс, но не могли защитить от пронизывающего холода «голой» кожи. Кожа на груди, спине, животе немедленно покрылась мурашками, напряглась, стала холодной и болезненно чувствительной. Соски огрубели до камня, реагируя на малейшее дуновение. Дыхание перехватило. Грудь судорожно вздымалась под тонкой, мокрой ветровкой, которая теперь ощущалась как паутинка. Она чувствовала каждую каплю, долетавшую до «открытых» плеч и ключиц.
— Не... не дойду... — простонала она под навесом. Зубы стучали. Все тело била дрожь.
Даша вспомнила ледяные ступни. Шепот теней. Лабиринт стыда. Ярость, холодная и чистая, вытеснила отчаяние. Она выпрямилась во весь рост, игнорируя жгучую боль «оголенных» сосков от ветра, ледяное онемение кожи спины.
— Нет. Я. Пройду.
Она шагнула в бурю. Каждый порыв ветра был ударом по «обнаженному» торсу. Она шла, стиснув зубы до боли, сосредоточившись только на следующем шаге. Дыхание стало резким, рваным; пар клубами вырывался навстречу дождю. Грудь болела от холода, напряжения мышц, гиперчувствительности сосков. Вирус искажал пространство: путь казался бесконечным. Кожа немела, потом начинала гореть. Она спотыкалась, поднималась, шла. Внутри росла не ярость, а голая, первобытная воля: выжить. Дойти. Слезы смешивались с дождем. Ее не сломали. Унижение не сломило. Стыд не сломил.
Когда терминал выплыл из мрака, у Даши не осталось сил даже на облегчение. Она упала перед ним, трясущимися руками подключив кабель от шлема. Тело била крупная дрожь, «оголенная» кожа под мокрой ветровкой горела и коченела одновременно.
Даша, забыв о своем холоде и стыде, вгляделась. Правда открылась: "Ускоритель" – фрагмент сознания доктора Артема Волкова, создателя ранних BCI "Когнис". Его попытка излечить параноидальную шизофрению породила "Кербера" – страж его личного ада, ищущего того, кто разделит боль.
Сострадание, острое и жгучее, сместило ее собственные страдания. Она видела боль. Знакомую. Иную.
— Ты... тоже в ловушке? — прошептала она.
Она подключила шлем к терминалу.
— Нет, — голос был хриплым, но твердым. — Не уничтожу. Не подчиню. Поделюсь.
Она вошла в "ядро" Кербера. Ее поглотил океан чужой агонии. Видения паранойи, леденящий страх, абсолютное одиночество. Боль, разрывающая ткань разума. Даша не сопротивлялась. Она наблюдала. Принимала. Как приняла свою боль. Как терпела холод. Она стала сосудом для этой тьмы. Сквозь рыдания, рвавшие грудь, она говорила страдающему сознанию:
— Вижу... Вижу твою боль. Она... ужасна. — Голос срывался. — Ты не... один. Боль... не навсегда. Отпусти... Позволь... уйти...
На экране лицо Волкова начало меняться. Мука угасла. Черты расплылись, теряя человечность, но и теряя боль. Голос, чистый и слабый:
—. ..Тишина... Спасибо...
И погас. На экране – сложный, красивый узор света. Новый инструмент. Картограф тьмы.
Эпилог:
Дождь стих. Даша вышла из руин. Ветер был холодным, но он лишь обдувал ее реальную, мокрую ветровку. Она ощущала вес ткани на плечах, плотность джинс на ногах и ягодицах, комфорт кроссовок. Никакого фантомного холода, никакого стыда от наготы. Она сделала глубокий вдох. Воздух был чистым, холодным, обжигающим легкие. Грудь поднялась высоко и опустилась ровно, свободно. Соски, все еще чувствительные от пережитого, но теперь защищенные тканью, не реагировали
Жизнь жестока