День восемнадцатилетия Матвея выдался нервным. Подростковая бравада и настойчивые советы друзей привели его к массивной дубовой двери "массажного" салона с вывеской «Оазис Релакса». Сердце бешено колотилось. Он толкнул тяжелую дверь.
Полумрак и густой запах ароматических масел обволакивали его. За стойкой сидела женщина, склонившись над журналом. Когда она подняла голову, Матвей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Перед ним была его мать, Анна Петровна. Ее обычно мягкие черты лица застыли в маске ледяного ужаса. Цвет стремительно сбежал с ее щек.
— Мама?! — вырвалось у него, голос сорвался.
Анна вскочила, опрокинув стул. Ее глаза, широко распахнутые, метались между сыном и дверью.
— Матвей?! Что ты здесь делаешь?! — ее голос был визгливым шепотом. — Ты сошел с ума?! Восемнадцать лет – и сразу сюда?! Я тебя так не воспитывала!
Стыд обжег Матвея с головы до пят. Он казался выше матери, но сейчас съежился.
— Я... я не знал, мам! Честное слово! — залепетал он, чувствуя жар на лице. — Ребята сказали... адрес дали... Я думал, просто... расслабиться...
Но внезапно стыд сменился гневом. Он выпрямился.
— А ты? Что ты здесь делаешь? Работаешь... в таком месте? Это же... это же позор!
Боль и горечь мелькнули в глазах Анны. Она резко шагнула ближе, опуская голос до едва слышного шепота.
— Позор? Да, Матвей! Позор! — глаза ее блестели. — Позор, который оплачивает твой институт! Твою новую куртку! Твои гулянки! Оплачивает счета за квартиру! На моей зарплате медсестры мы бы давно сидели на хлебе и воде!
Матвей отшатнулся. Ему стало физически плохо. Анна схватила его за рукав, пальцы дрожали.
— Слушай! Ни звука громче шепота! — ее голос стал жестким, отчаянным. — В каждой комнате камера. Без звука. Если администратор увидит, что я не выполнила процедуру... меня уволят на месте. Сейчас же. Без всего.
Она закрыла глаза. Открыла – в них была ледяная решимость.
— Какой заказ? «Полный релакс»?
Матвей, все еще онемевший, кивнул.
— Нет. Ты заказал «Особый релакс», — прошептала она с ужасом, глядя в журнал записей. — Ты подписал согласие. Там... там контакт. Пениса между... между половыми губами массажистки. И... оральная стимуляция в конце.
Матвей побледнел. Он машинально подписывал бумаги, не вчитываясь.
— Мам, я... я не... — начал он.
— Молчи! — ее шепот был как удар хлыста. — Я должна это сделать. И ты будешь лежать смирно и делать вид, что тебе... что это нормально. Ради моей работы. Ради нас. Понял? Если камера зафиксирует отказ, сопротивление – меня вышвырнут. И тогда... тогда нам конец. Заходи.
Она открыла дверь в комнату. Матвей, как автомат, прошел внутрь. Тусклый свет, кушетка, едва заметная камера в углу потолка. Анна закрыла дверь и повернулась к нему спиной. Шелест ткани. Халат упал на пол. Она стояла в одном белье – простом черном бюстгальтере и трусиках. Ее тело, некогда стройное, теперь с мягкими складками на животе, следами времени. Груди, полные и тяжелые, подчеркнутые бюстгальтером. Матвей отвернулся, стыд сдавил горло.
— Раздевайся. Полностью. Ложись на спину. Сейчас, — ее голос звучал чужим, профессиональным, но с явной дрожью.
Каждое движение давалось Матвею с мукой. Он сбросил одежду, обнажив свое юношеское тело: узковатые плечи, плоский живот, уже заметно напрягшийся член и яички. Он лег на спину, прикрыв глаза рукой. Анна подошла, сняв бюстгальтер. Ее груди, с темными ареолами и сосками, слегка провисли. Она сбросила трусики, обнажив треугольник лобковых волос, половые губы. Матвей сквозь пальцы видел этот унизительный для них обоих вид.
— Расслабься. Ради Бога, расслабься... Двигайся естественно... Камера... — ее голос сорвался.
Первые прикосновения ее намасленных рук к его груди, животу заставили
вот это секс всех поимел