из 25-й квартиры. — Мать фыркнула. — Нашла курьера.
Я представил, как Катя специально ехала через весь район, лишь бы не видеть меня. Как аккуратно сложила тот самый серый свитер (подарок на прошлый день рождения) в пакет и написала на нем мою фамилию печатными буквами. Чтобы не осталось даже почерка на память.
— С чего вдруг к проктологу ?
— У деда в твои годы уже полип был. А у тебя даже усов нормальных нет, — она ткнула вилкой в яичницу. — Может, и там всё недоразвито.
Я размазывал желток по тарелке, думая о том, как Катя смеялась над моей "детской" бородкой.
Мама ушла, хлопнув дверью. Я допил холодный чай, глядя на свое отражение в микроволновке — глаза красные, волосы торчат. "Недоразвито".
Направление лежало рядом с Катиной заколкой. В графе "Причина визита" кривым почерком было выведено: «Профилактический осмотр. Наследственность.»
Кабинет №317 пахло хлоркой и старыми журналами. Я сидел на скрипучем стуле, сжимая в руках те самые носки — белые, спортивные, с вылезшими нитками на пятках.
— Раздевайтесь ниже пояса, — пробурчал врач, даже не глядя на меня. Его халат был криво застегнут, под ним мелькал растянутый свитер.
Я снял джинсы, чувствуя, как холодный воздух поликлиники касается голой кожи. На кушетке лежала клеенка — липкая, чуть теплая, будто до меня здесь уже кто-то был.
— На бок, ноги к животу.
Перчатка щелкнула. В воздухе запахло стерильной смазкой и чем-то металлическим.
Первое касание:
Ледяной палец уперся в сфинктер — всё тело дёрнулось, как от удара током.
— Расслабься, а то будет больно, — врач хлопнул меня по бедру, как собаке.
Сфинктер сжался в тугую звёздочку, но палец вошел — с ощущением раздираемой бумаги. Внутри было странно просторно, влажно и жарко одновременно.
Неожиданность:
Когда он надавил куда-то вперёд — к животу — по члену пробежала волна. Он не встал, но стало... тепло. Как от глотка коньяка. Пальцы сами вцепились в клеенку, оставив на ней мокрые отпечатки.
— Полипов нет, простата в норме, — врач выдернул палец с мокрым звуком. — Одевайся.
Я перевернулся на спину. Член полуприподнялся, предательски пульсируя. Врач, уже снимая перчатку, бросил равнодушный взгляд:
— Рефлекторная реакция. Ничего страшного.
Но когда я одевался, дрожащими руками застёгивая джинсы, пульсация не прекращалась. Она расходилась от промежности — в живот, в бёдра, в кончики пальцев.
В туалете я долго стоял перед раковиной, глотая воздух ртом. В зеркале — раскрасневшееся лицо, взъерошенные волосы. Ниже пояса тело жило своей жизнью: сфинктер по-прежнему подрагивал, будто что-то упустил, а внизу живота тлел странный, незнакомый жар. Направление из регистратуры я выбросил в урну у выхода. Но это новое ощущение — его нельзя было просто выкинуть, как смятый листок. Оно осталось внутри, тихое и настойчивое, как забытая мелодия.
Четвертые сутки без сна.
Я лежал на кровати, глядя в потолок, где трещины складывались в причудливые узоры – то ли карта неизведанных земель, то ли чьи-то изломанные нервные пути. Тело было тяжелым и чужим, а сознание – перегретым процессором, раз за разом прокручивающим один и тот же кадр:
Катя разворачивается на пороге. "Ты просто... не такой". старая фраза выкинутая вскольз ей когда то.
На тумбочке электронные часы мертвым зеленым светом показывали 5:17. За окном – ни рассвета, ни темноты, только серое марево, будто весь мир затянули полиэтиленовой пленкой. Я встал, и комната поплыла перед глазами. В зеркале ванной – незнакомец с запавшими глазами.
Друзей, которым можно было позвонить в такую рань, не существовало. Вернее, они были – пара человек из универа, но сейчас, в конце июля, все разъехались: кто на дачи, кто в отпуска. Да и в обычные дни
мой любовник