напряглось. Её широко раскрытые глаза, в которых читалось и наслаждение, и отрешение, вдруг наполнились целой бурей чувств — диким испугом, стыдом, а потом... странным, почти виноватым вызовом. Она не отвела взгляд. Не закрыла глаза. Она смотрела прямо на меня, впиваясь в меня своим взором, пока Витёк за её спиной продолжал свои грубые, влажные движения, а другой парень ласкал её грудь.
Казалось, время остановилось. Весь шум рынка — гудки машин, крики торговцев — исчез, превратился в глухой, звенящий гул в ушах. Я видел только её глаза. Они были огромными, тёмными безднами, в которых тонул весь наш мир, вся наша прежняя жизнь. В них был вопрос. И ответ. И признание. И страшная, пугающая, правда.
Она медленно, едва заметно, запрокинула голову ещё сильнее, и её губы, приоткрытые для тяжёлого дыхания, сложились в едва уловимую, стонущую улыбку, предназначенную только мне. Это не был крик о помощи, это было торжество, и самое откровенное признание в том, что всё это — для нас. Ради нас.
А потом её глаза снова закатились от нахлынувшего ощущения, её тело затряслось в оргазме, спровоцированном чужими прикосновениями, но её взгляд, прежде чем закрыться, всё ещё был прикован ко мне. Она не отпускала меня до самого конца. Я отшатнулся от стены, споткнулся и едва удержался на ногах. В груди всё сжалось, дыхание перехватило. Я стоял, опираясь о холодный кирпич, и не мог вымолвить ни слова, не мог сделать ни вдоха, потрясённый до самого основания тем, что только что увидел. Тем, что только что прочитал в её глазах. Это было больше, чем просто наблюдение. Это был самый страшный и самый интимный момент в нашей жизни.
Я отошёл от пыльного окна, прислонился спиной к шершавой, холодной кирпичной стене и закрыл глаза. Но это не помогало. Сквозь толщу стены, сквозь зарешеченный проём, прямо в мозг мне долетали приглушённые, но оттого ещё более отчётливые звуки: хриплое, прерывистое дыхание парней, скрип старого дивана и её стоны. Низкие, сдавленные, потом громкие, почти животные — те самые, что я знал и любил, но теперь они были обращены не ко мне.
Внутри всё закипало. Горячая волна стыда и дикого, неконтролируемого возбуждения подкатывала к горлу. Руки дрожали. Мне жутко хотелось вернуться к щели в окне, прильнуть к ней и смотреть, смотреть до тех пор, пока глаза не заболят, впитывая каждую деталь этого развратного спектакля. Слышать каждый её вздох, каждый её крик, отданный чужим парням.
Я с силой оттолкнулся от стены. Нет. Я зажмурился, пытаясь вытереть из памяти картинку её встречного взгляда — испуганного, стыдливого, но и вызывающего одновременно. Это было невыносимо.
Скорыми, сбившимися шагами я вернулся к тому месту, откуда начал — к ржавой железной двери, ведущей в подвал. Здесь, в полумраке сырого коридора, звуки были уже не слышны, лишь навязчивый гул в собственных ушах и бешеный стук сердца в висках.
Я опустился на корточки, спиной к холодному металлу, и закурил сигарету. Дым горьким комком застревал в легких. Я просто ждал. Ждал, пока они там закончат. Ждал, пока та невыносимая смесь стыда и похоти внутри меня хоть немного не уляжется.
Но чем дольше я сидел, прислушиваясь к тишине за дверью, тем яснее понимал: она не уляжется. Никогда. Потому что этот стон, этот сдавленный смешок, этот скрип дивана — они навсегда врезались в меня. И мне, как последнему подонку, хотелось услышать это снова.
Сидя на корточках, у ржавой двери я, наконец-то услышал из-за неё скрежет замка. Я резко вскочил на ноги, отбрасывая бычок. Дверь с глухим стуком отъехала, и в проёме, показались
Аленка, доставь удовольствие!