— Я боюсь потерять тебя, — выдохнул я, глядя в её сияющие, всё ещё полные адреналина глаза. — Ты там была такой... другой. Чужой. И такой прекрасной, что аж страшно. А они... они тебя трогали. И тебе это нравилось. А я... я стоял и смотрел. Как последний...
Она не дала мне договорить. Её ладонь легла мне на губы.
— Молчи. Ты не последний. Ты — мой. И всё, что было там, — это только игра. Моя игра. Наша игра. — Она прижалась лбом к моей щеке, её дыхание было горячим. — Да, мне это нравилось. Нравилось, потому что я знала, что ты где-то рядом. Что ты видишь. Что ты видишь, какая я могу быть для тебя. Ради тебя. Понимаешь?
Я не понимал. Всё внутри меня было перевёрнуто с ног на голову. Стыд и возбуждение, ревность и гордость за неё — всё смешалось в один сплошной, болезненный клубок.
— Но этот взгляд... — прошептал я. — Ты видела меня.
Она замолчала на секунду, и по её лицу пробежала судорога чего-то сложного — может быть, того же стыда, а может, воспоминания о том же остром моменте.
— Я видела тебя, — тихо подтвердила она. — И это был может быть самый страшный и самый лучший момент в моей жизни. Потому что в этот момент я принадлежала одновременно и им, и тебе. Но только тебе — по-настоящему.
Она замолчала, давая мне переварить её слова. Автобус резко затормозил, и нас бросило друг на друга. Она не отстранилась.
— Ты не потеряешь меня, — её шёпот был твёрдым и ясным, как приказ. — Мы просто нашли новый способ брать то, что нам нужно. Вместе. Ты принял это. Внутри тебя это есть. Мы просто должны это понять.
Она взяла мою руку и прижала её к своей груди, к горячей коже под тонкой тканью рубашки. Её сердце билось часто-часто.
— Тебе понравилось смотреть. А мне понравилось, что ты смотришь. Мы просто другие, Сань. И мы — вместе. Всегда.
Она замолчала, выжидающе глядя на меня, и в её глазах уже не было прежнего ликования. Теперь в них была тревога, надежда и та самая голая, животная правда, которая связала нас в тот момент у грязного окна. Она ждала, что я приму эту правду. Или разобью её вдребезги.
Автобус опять резко качнулся, мы покачнулись, и её плечо упёрлось в моё. Она вздохнула, и этот вздох был похож на стон.
— Сань... — её голос был тихим-тихим, таким, что его едва можно было разобрать под грохот колёс. — А я боялась, что ты... отвернёшься. Что посмотришь на меня и увидишь грязь. А не меня. Она отпустила мою руку и вдруг обеими ладонями прижала моё лицо, заставив меня смотреть прямо на себя. Её глаза были огромными и серьёзными.
— Но как? — моё собственное слово прозвучало как детский лепет. — Как жить-то теперь?
— Так и жить, — она сказала это просто, будто речь шла о выборе маршрута. — Вместе. Ты хочешь видеть — значит, будешь видеть. Я хочу, чтобы ты видел. Для меня это теперь... часть нас. Она помолчала, облизнула припухшие губы, подбирая слова.
— Ты думаешь, мне там не было страшно? В первый момент, когда я поняла, что ты смотришь... у меня внутри всё оборвалось. Я подумала: всё, конец, он меня возненавидит. А потом... а потом я увидела твой взгляд. Ты не смотрел с ненавистью, Сань. Ты смотрел... как на самое запретное чудо в своей жизни. И мне вдруг
Мазохистка