Тяжёлая тишина в комнате висела между нами, полная невысказанных слов и открытых ран. Я повернулся к ней на бок, чтобы видеть её лицо, смутно угадываемое в полумраке. — Не только тебя, — тихо сказал я, пробивая эту тишину.
Она непонимающе посмотрела на меня, её глаза блестели от недавних слёз. — Что... тебя?
— Ну... меня тоже лечить тогда надо, — выдохнул я, чувствуя, как горит лицо от стыда и облегчения одновременно. Сказать это вслух было невероятно трудно. — А меня... возбуждает, когда тебя трахают. Ничего не могу поделать с собой. Хочу смотреть на это. Смотреть, как ты кончаешь, как они меняются над тобой, а ты стонешь от того, что тебя... что они тебя трахают.
Я произнёс это почти шёпотом, срывающимся голосом, ожидая в её глазах ужаса, отвращения, непонимания. Но вместо этого... на её губах появилась улыбка. Сначала неуверенная, робкая, а потом всё шире и светлее. Это была не та улыбка, что была у неё сегодня — не наигранная, не кокетливая, не для чужих. Это была настоящая, облегчённая, почти счастливая улыбка, идущая из самой глубины.
— Сань... — прошептала она так тихо, что я скорее угадал по движению губ. — А может... не надо лечить? Может, мы... такие? Нам ведь это всё... нравится.
В её словах не было вызова. Было принятие. Освобождение. Мы были двумя половинками одного целого, одного странного, извращённого, но нашего целого.
— Да, — просто сказал я, и камень с души свалился с таким грохотом, что, казалось, должно было быть слышно во всей квартире. — Не надо.
И мы слились в долгом, медленном, нежном поцелуе. Это был не страстный поцелуй желания, а поцелуй понимания, прощения и единения. Мы искали в нём друг друга, свою половину, своё отражение в этом тёмном зеркале.
Когда наши губы, наконец, разомкнулись, я не отпускал её, глядя прямо в её сияющие в темноте глаза. — Моя, — тихо сказал я. В этом слове было всё: и признание, и собственность, и обещание, и та самая, наша, единственно возможная форма любви. Лена положила голову мне на плечо, её дыхание стало ровным и тяжёлым, а тело обмякло, наконец-то полностью расслабилась. Я уже сам начинал проваливаться в тёплую, тёмную пучину сна, чувствуя, как тревоги дня понемногу отпускают.
Но вдруг она резко подняла голову, оторвавшись от моей груди. Её движение было таким внезапным, что я вздрогнул. — Сань, — её голос прозвучал громко в тишине комнаты, полный внезапно нахлынувшей тревоги. — А как завтра? Мы как поедем? Он ведь... этот, как его... — она чуть задумалась, вспоминая, — Филимон... Он ведь адреса не знает. Ни телефона.
Я открыл глаза и посмотрел на её озабоченное лицо, смутно видимое в темноте. В голове медленно щёлкнуло. А ведь и вправду. В суматохе, страхе и унижении мы просто не подумали об этом. Филимон не спрашивал адрес. Не спрашивал телефон. Он просто сказал: «Завтра машину за тобой отправлю». Но куда? Как?
Мысль, которая сначала показалась дырой в нашем шатком плане, вдруг обернулась другой стороной. — А может быть... это и к лучшему? — медленно, обдумывая каждое слово, произнёс я. — Может, не надо будет никуда ехать? Может, он... передумал? Или просто забыл? Или это была просто угроза?
Лена замерла, вглядываясь в меня. В её глазах читалась смесь надежды и недоверия.
— Неужели... всё так просто? — прошептала она, и её голос дрогнул. — Всё вот так... и закончилось? Просто... взяло и закончилось?
В её словах было что-то детское, почти наивное. После всего кошмара, через который мы прошли, мысль
Вечерние прогулки. (продолжение)