он вызывал лишь острую, режущую боль и бесконечную жалость. Меня совсем не возбуждал вид её бледных, стройных ног, на которых теперь проступали синеватые и багровые отметины — отпечатки чужих, грубых пальцев, что тискали её сегодня. Я не мог думать о её мокрой, как я догадывался, и наверняка болящей промежности, которая так привлекала всех этих мужчин. Все эти «прелести» были для меня сейчас не объектом желания, а свидетельством перенесённого насилия, шрамами на её теле и на моей душе. Мне было её бесконечно жалко. Жалко до кома в горле, до слёз, которые я сжимал где-то глубоко внутри. Я видел, как она еле передвигает ноги, как её плечи сгорблены под невидимой тяжестью, и хотелось лишь одного — донести эту проклятую коробку, войти в квартиру, запереть дверь и сделать так, чтобы этот день, наконец, закончился. Чтобы больше никто и никогда не мог на неё посмотреть, не то, что прикоснуться. Мы поднялись на наш этаж. Я поставил коробку на пол, чтобы открыть дверь. Лена прислонилась лбом к прохладной стене, закрыв глаза. Она была похожа на избитого, потерянного котенка. И в тот момент я ненавидел себя сильнее, чем всех Витьков, Сергеев и Батонов вместе взятых. Потому что именно я позволил этому случиться. Именно я привёл её к этому. Я наконец-то вставил ключ в замок, повернул его с привычным щелчком и толкнул дверь. Мы вошли в прихожую. В квартире было непривычно тихо и пусто. Обычно в это время уже слышались голоса родителей, запах готовящегося ужина, гул телевизора из кухни. Эта тишина была оглушительной после того ада, что остался за порогом. Я молча прошёл на кухню, поставив коробку на пол. Лена, не говоря ни слова, побрела в мою комнату — переодеваться.
На кухонном столе, прислонённая к сахарнице, лежала записка, написанная маминым быстрым почерком. Я подошёл и прочёл: «Санёк, забыла тебе сказать утром. Мы с папой у тёти Вали на дне рождении, будем поздно. Есть котлеты и пюре в холодильнике, разогрей. Целую, мама.»
Я положил записку обратно на стол. Бумага казалась невероятно хрупкой, частью другого, нормального мира, который существовал где-то параллельно и в который мы сейчас вернулись. Я опустился на стул, обхватил голову руками и закрыл глаза. Неужели этот день действительно закончился? Неужели всё позади? За какие-то несколько часов произошло столько всего, что сознание отказывалось укладывать это в одно целое. Казалось, что с момента ухода из дома прошла целая вечность.
Я не услышал, как Лена подошла. Она появилась бесшумно, как тень. Она уже переоделась в мою старую, просторную футболку, смыв с лица весь макияж. Теперь она выглядела очень молодой и хрупкой. — Сань, а где родители? — тихо спросила она, её голос был сиплым от усталости.
Я не стал говорить, лишь показал взглядом на записку на столе. Она кивнула, поняв всё без слов. Потом подошла ко мне и села мне на колени, обвив мою шею руками. Она прижалась ко мне всем телом, спрятав лицо у меня на шее. Её дыхание было тёплым и ровным. Мы сидели, так молча, и в этой тишине было больше понимания, чем в любых словах.
Через несколько минут она оторвалась, посмотрела на меня своими огромными, ещё немного заплаканными глазами. — Пойдём купаться, — прошептала она очень тихо. — Пойдём вместе. Мне нужно всё с себя смыть. Всё. В её словах был не просто намёк на близость. Это была просьба о очищении, ритуал, чтобы смыть с кожи память о чужих прикосновениях, а с души — тяжёлый осадок этого дня. Чтобы под
На сборах