ней оказалась не растерянная девочка, а опытная, циничная женщина, понимающая правила игры.
"Хорошо, Димон, " — сказала она тихим, но ровным голосом. В нём появились нотки того старого, влажного, интимного тембра, который она использовала в общении с мужчинами. Она уже переключилась. Усвоила правила новой игры. — "Я... я схожу. В спа. И... куплю." Она произнесла это с лёгким, едва уловимым вызовом, почти как обещание. Она поняла задачу: вернуться не просто отдохнувшей. Вернуться обновлённой. Для него.
Она прошла мимо тебя в свою комнату, чтобы переодеться. Её походка изменилась — в ней появилась прежняя, мягкая, округлая уверенность, лёгкое покачивание бёдрами. Она почувствовала почву под ногами. Пусть и скользкую, пусть и отравленную, но почву. Она знала, как быть красивой. Знала, как соблазнять. Это был её язык. Возможно, на нём с ним будет проще договориться.
Через полчаса она вышла из комнаты уже не в потрёпанном халате, а в элегантных укороченных брюках и лёгком свитере, подчёркивающем её пышную грудь. Волосы были убраны, на лице — минимум макияжа, но уже не скрывающего, а подчёркивающего. В руках — сумка.
«Я ухожу», — сказала она у двери, бросив на тебя быстрый оценивающий взгляд, прежде чем опустить глаза. «Вернусь... к вечеру». В её голосе снова послышался тот же лёгкий, почти неуловимый оттенок — не материнский, а женский. Она взяла под козырёк. Игра началась.
Вечером дверь открылась бесшумно, и она вошла в прихожую на почти неслышных каблуках. Вместе с ней в квартиру ворвался воздух, пахнущий морской солью, аргановым маслом и свежим летним воздухом. Она на мгновение замерла, и её силуэт вырисовался на фоне темнеющего окна.
Дима обернулся, и она застыла под твоим взглядом, словно под прожектором. Преображение было разительным. Два дня нервного истощения словно смыло дорогими скрабами и укутало мягкими полотенцами. Кожа на её лице сияла ровным бархатистым светом, круги под глазами исчезли, растворившись в искусной работе косметолога. Волосы, уложенные мягкими блестящими волнами, пахли дорогим шампунем и воском для укладки. Она выглядела на на десять лет моложе — роскошной, ухоженной, собранной. И от этого — бесконечно чужой. Не мамой, вернувшейся с работы. А женщиной, вернувшейся с важного, интимного задания.
«Ух ты, мама, какая ты красивая», — прозвучали твои слова.
Она вспыхнула. Не девичьим румянцем смущения, а быстрым, жарким приливом крови к щекам, который она тут же попыталась скрыть, опустив глаза. Её пальцы нервно теребили рукав свитера.
«Спасибо, Димон», — выдохнула она чуть хрипловатым от непривычной ласки в твоих словах голосом. — «Да... немного отдохнула».
Твое предложение выпить вина и сходить в кино она восприняла с новой, настороженной готовностью. Кивок был слишком быстрым, почти нервным.
«Хорошо, сынок. Я сейчас».
Она направилась в свою комнату, но на полпути замерла. Повернулась. Рука снова поднялась к горлу, пальцы погладили цепочку. В её глазах боролись растерянность, стыд и та самая холодная, вымученная решимость, которая появилась утром.
«Мне... надеть то бельё, которое я купила?» — спросила она. Голос дрогнул на слове «бельё», став тише и интимнее. Это был не вопрос разрешения. Это был вопрос о правилах игры. Она пыталась понять, где находится клетка, в которую добровольно вернулась.
Твой ответ — «как хочешь» — обрушился на неё, как ушат ледяной воды. Её брови слегка дрогнули. Это была не инструкция. Это была ловушка посвободнее, куда страшнее. Ей дали выбор. И этот выбор тут же стал невыносимой пыткой. Надеть — значит открыто согласиться на эту игру, признать, что она готова, выставить себя напоказ. Не надеть — значит, возможно, проявить непокорность, нарушить какой-то невысказанный запрет, разочаровать.
Она постояла секунду, опустив взгляд в пол, словно ища
Любимый учитель