А я... я просто захотела почувствовать себя снова женщиной, а не частью интерьера!" — голос её сорвался на крик, полный отчаяния и самооправдания, и тут же сменился сдавленными рыданиями.
Она сидела, сгорбившись, маленькая и разбитая, а её тушь теперь была размазана не только под глазами, но и по всей щеке, оставляя грязные, трагические следы.
«Ты, наверное, не представляешь, кем для папы является дядя Олег, они вместе воевали, папа спас ему жизнь. Папа делает для нас всё, у тебя есть всё, что может дать мужчина, в конце концов, Олег работает на папу.
Папа вернётся домой через два дня, и я всё ему расскажу, я не знаю, что ты можешь сделать, прости!»
Кровь полностью отхлынула от её лица, сделав его пепельно-серым. Все проявления материнской заботы, уязвлённого самолюбия или хищного очарования исчезли, сменившись неприкрытым ужасом. Её пухлые губы приоткрылись, беззвучно произнеся букву «О», голубые глаза от ужаса расширились до размеров блюдец. Упоминание о том, что муж спас Олегу жизнь, о предстоящем возвращении, твоя клятва рассказать ему — всё это обрушилось на неё, как удары молота, разбивая вдребезги тщательно выстроенную ложь.
"Нет!" - Это слово вырвалось из ее горла, грубое и отчаянное. Не сладкие манипуляции, а сдавленный крик паники. Она бросилась вперед, отбросив всякую дистанцию, ее руки судорожно вцепились в твои плечи, ногти впились в ткань твоей рубашки. Запах одеколона Олега теперь был невыносимым, смешанный с резким запахом ее пота от страха. Ее огромные груди прижимались к тебе, когда она прижималась, сильно дрожа.
"Дима, пожалуйста! Ты не можешь! Ты даже не представляешь, что ты с ним сделаешь! Со всеми нами!
Ее взгляд метался по комнате, как у загнанного зверя. Ее дыхание стало прерывистым, прерывистые рыдания прерывали ее отчаянные мольбы. "Твой отец... он... он бы не понял! - выдохнула она, на глаза навернулись слезы, размазывая тушь по лицу темными полосами. Это больше не было рассчитанным проявлением; это был неприкрытый, уродливый страх. - Он гордый! Свирепый! Он убьет Олега! Он бы... он бы выгнал меня вон! — Её голос зазвенел. — Куда бы я пошла? Что бы люди сказали? Подумай о скандале!" — Её хватка болезненно сжалась. "Он бы и тебя презирал, Дима! За то, что ты знаешь! За то, что ты увидел! «Манипуляция всё ещё была там, превратившись в орудие чистой паники, пытающееся привязать тебя к её вине».
Она вздрогнула, дрожь охватила всё её тело, сотрясая чувственную фигуру. Её голос понизился до отчаянного, влажного шёпота прямо у твоего уха. "Олег... Олег * — это* ничто. Меньше, чем ничто! Это минутная слабость, детка! * Пожалуйста!* Для меня это ничего не значило! Он не такой, как твой отец... не такой, не такой, как ты!" Её голос дрогнул на слове "ты", её пальцы царапали твою спину. — Я была... неправа. Это неправильно." Она слегка отстранилась, ровно настолько, чтобы вы могли увидеть полное опустошение на её заплаканном лице и неподдельный ужас в глазах под размазанным макияжем. Образ нетерпеливой, опьяненной наслаждением женщины в машине казался нелепым сном по сравнению с дрожащей развалиной, которая прижималась к тебе сейчас. "Чего ты хочешь, Дима? Чего угодно. Просто... пожалуйста... не разрушай нашу жизнь. Не говори ему. — Ее голос понизился до почти неслышного, полного стыда бормотания, наполненного слезами. "Пожалуйста, мой мальчик... не делай из своей матери просто... "маленькую папину шлюшку". Признание повисло в воздухе, горькое и окончательное, когда она уткнулась лицом тебе в грудь, а её плечи вздымались от беззвучных рыданий, сотрясавших её большие груди, прижатые к тебе. Последовавшую за этим тишину
Оргия с говноедками 2