Воздух в квартире был густым и неподвижным, словно его тоже выстояли в трауре. Он пах старым паркетом, воском для мебели, ароматным борщом, которым собирались кормить скорбящих, и чем-то неуловимо чужим, холодным — запахом горя, которое слишком свежо и потому не имеет своего аромата.
Ира стояла в коридоре, прислонившись лбом к прохладной стене, и пыталась заставить себя дышать глубже и ровнее, но каждый вдох обжигал легкие, словно вместо воздуха она вдыхала осколки стекла.
Шестнадцать лет.
Это казалось такой долгой жизнью, целой вечностью, но сейчас Ира понимала, что это всего лишь миг, короткая вспышка, за которой следует бесконечная, всепоглощающая тьма. Всего два дня назад они смеялись вместе с Леной на задней парте, рисуя смешные карикатуры на учителя физики. Всего два дня назад ее Леночка, щекотала ее, пытаясь отобрать телефон, и ее смех, звонкий и чистый, как колокольчик, заполнял собой все пространство школьной раздевалки.
А теперь этого смеха больше не будет.
Никогда.
Вспышка. Глупая, идиотская, нелепая авария на мокрой дороге. Одна секунда - и Лены не стало.
— Ирочка, дорогая, ты уверена, что не хочешь домой? — голос матери Лены, Светланы Петровны, прозвучал прямо над ухом, заставив девушку вздрогнуть и оторваться от стены.
Женщина выглядела страшно. Ее всегда безупречно уложенные волосы сейчас были сбиты в небрежный пучок, макияж тщательно скрывал опухшие, покрасневшие глаза, но спрятать опустошение во взгляде было невозможно. Она держалась с потрясающим, леденящим душу достоинством, как скала, о которую разбиваются волны чужих слез и собственного горя.
Ира покачала головой, сглотнув комок в горле:
— Нет, тетя Света, я... я останусь. Если вы не против. Помочь с чем-то. Чай приготовить, посуду помыть...
Она сама слышала, как фальшиво и слабо звучат ее слова. Какая посуда? Какой чай?
Светлана Петровна молча кивнула, ее взгляд скользнул по Ире, невидящий, и устремился куда-то в пространство за девичьей спиной:
— Как хочешь, детка. Спасибо. Диван свободен, ложись. Только... только не ходи туда, ладно? - женщина кивнула в сторону гостиной, и ее голос дрогнул. - Там... она. Одной ей страшно не будет. Она не одна.
Ира лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Да, там она. Ее Лена. В гробу. По какому-то старому, странному обычаю, гроб с телом оставался в квартире на ночь перед прощанием. Ира ненавидела этот обычай. Он казался ей варварским и жутким, но сейчас это была единственная ниточка, которая связывала Иру с тем, что осталось от ее лучшей подруги, от ее тайной, невысказанной любви.
Любви. Да, именно так. Ира признавалась себе в этом только по ночам, зарывшись лицом в подушку, вспоминая, как пахнут волосы Лены — клубникой и свежестью, как ее рука случайно касалась ее руки на уроке, вызывая мурашки по всей коже. Она была влюблена в Лену Белкину с тринадцати лет. Безответно, безнадежно, безумно.
И теперь — навечно.
Ночь опустилась на город, черная и беззвездная.
Квартира затихла. За стеной, в спальне, глухо храпел отец Лены, Валерий Сергеевич, заглушая всхлипывания жены. Ира лежала на диване, укрытая чужим пледом, и смотрела в потолок широко открытыми глазами.
Она не спала.
Внутри нее все кричало и рвалось наружу. Рука сама потянулась к телефону, к их последней переписке. Смешные стикеры, голосовые сообщения, где Лена задорно кричала: «Ирка, жду у фонтана, не проспи!».
Теперь этот фонтан будет молчать для нее вечно.
Девушка не могла больше лежать. Тихо, как тень, Ира поднялась с дивана. Пол был холодным под ее босыми ногами. Она не зажигала свет, двигаясь на ощупь по знакомому до каждого уголка коридору. Дверь в гостиную была прикрыта. Из-под нее струился узкий луч желтого света — там горела лампа, заботливо поставленная
пляж