а острым, разрывающим, наполненным болью, отчаянием и безумной, извращенной нежностью. Девушка громко, очень громко застонала, вжимаясь лицом в холодное лоно подруги, ее тело затряслось в конвульсиях, а пальцы, мокрые от ее собственных соков, судорожно впились в разгоряченную плоть.
Ира замерла, обессиленная, все еще переживая отголоски «вспышки». В ушах стоял звон. Девушка тяжело дышала, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по ее внутренней стороне бедер стекают капли ее возбуждения.
И в этой звенящей тишине она услышала звук - тихий, но отчетливый скрип половицы в коридоре.
Ледяной ужас пронзил Иру, моментально отрезвив и вернув к жуткой реальности. Она резко подняла голову, отпрянув от гроба, и ее широко раскрытые глаза впились в дверной проем.
В дверях, очерченная силуэтом против света из коридора, стояла Светлана Петровна. Она стояла не двигаясь, застывшая, как статуя. Ира не видела лица женщины, скрытого в тени, но видела, как та держится за косяк двери, и ее пальцы сжимают дерево так, что кажется, вот-вот выломают.
Ира не могла пошевелиться, не могла издать ни звука. Девушка чувствовала, как ее обнаженная, влажная от слез и пота кожа покрывается мурашками от ужаса.
Тишина в гостиной стала физической, осязаемой субстанцией, давящей на барабанные перепонки и заставляющей сердце бешено колотиться. Казалось, даже пылинки в луче света от лампы замерли в немом ужасе.
Ира застыла на коленях, ее поза была настолько непристойной, настолько чудовищной в этом контексте, что мозг отказывался осознавать ее полностью. Девушка чувствовала холод паркета через тонкую ткань штанов, влажность между своих собственных ног, липкий след слез на щеках и ледяной, всепоглощающий ужас, парализовавший все ее юное тело.
Светлана Петровна не двигалась. Она так и стояла, вцепившись в дверной косяк, и ее широко раскрытые глаза, казалось, вбирали в себя всю картину целиком, медленно, по частям, как сканер, фиксирующий кошмар. Взгляд скорбящей матери скользнул с лица Иры, искаженного гримасой стыда и страха, вниз, к ее штанам, спущенным до колен, к оголенным бедрам, к руке, все еще застывшей в интимном жесте. Затем, медленно, невероятно медленно, глаза женщины поднялись к гробу.
К телу ее дочери.
К тому месту, где темное шелковое платье было задрано, обнажая бледную кожу бедер, аккуратную лобковую растительность и следы — влажные, блестящие при свете лампы следы от поцелуев и слез.
Светлана Петровна снова посмотрела на Иру, и очень тихо, почти шепотом, но так, что каждое слово отпечаталось в сознании девушки раскаленным железом, произнесла:
Машенькина попка.