Категории: В попку | Случай
Добавлен: 22.09.2025 в 03:55
Иван, не отлынивай. Да перчику насыпь, чтоб завтра было веселей бусурманов бить, — попросил Ганевского Збруев с развязной ленцой. И подмигнул. Не иначе для Васятки голосом играл.
Прапорщик откашлялся, поэкал-помэкал, собираясь с мыслями — сбил его Васяткин демарш с толку. Прав ординарец. Вед он и сам так думал о Татьяне Карповне, пока пользовал ее амбразуры не по назначению. Правда, когда вынужденно распрощались, да прошло какое-то время, весь романтический флер сошел. Что осталось? В памяти нет ни одной мысли о душе, только телесное: восхитительно широкий белый зад, тонкая, будто бархатная кожа и колыхание большого тяжелого бюста. Его так приятно было гладить, мять пятерней и посасывать крупные коричневые сосцы. Еще мнились мягкие пухлые губы, нежно обхватывающие плоть. Умело, требовательно сосущие, вытягивающие из него всю мужскую силу.
А ведь и у Збруева своя правда. Если завтра кто-то или даже никто из них не выживет, кому нужна будет эта высокая мораль? Может статься это их последний вечер, ведь у смерти гораздо больше причин, чем у жизни — удар саблей, пуля, осколки, да мало ли. Пошло оно все к черту! Где эта Татьяна Карповна теперь? Кому дает, у кого берет? Все равно. Не любил он ее никогда, так мимолетное увлечение. Репутации ее своим рассказом он не замарал, мало ли таких Татьян на просторах Российских губерний, а у него были и другие, и слаще, чего уж там. В следующий привал можно, к примеру, об одной артисточке шапито рассказать. Вот где умение и гуттаперчевость!
— Ладно, ребята, будет вам ссориться, — сказал прапорщик, легко договорившись с совестью и принимая затеянную Збруевым игру. Сколько грязи Васятка выдержит?
— Начну-ка я с середины, для ясности. Когда мы уже лежали в поту и неге, выспросил я у Татьяны Карповны о ее необычном пристрастии. Она и выложила все без недомолвок. Должен сказать ее признание меня довольно смутило, не ожидал я такой смелости и доверчивой простоты от кисейной барышни. Не могла она ослушаться родителя, но пошла все ж на хитрость, потому что в одно время появилось в ней что-то такое... новое, зовущее. И тянет, и тянет, говорит, — сил нет. Стала она свое тело потихоньку заново узнавать. Лежит, бывало в спаленке задравши рубаху, щупает, гладит там-сям, но рука сама к срамному тянется, будто ведет ее кто-то. Потерла между ног — понравилось. Послюнявила пальцы, чтобы нежнее было, и тут ее в жар бросило. Что-то такое... нестерпимое. Затрясло, бьет как в лихорадке. Сладко, мучительно, томно, а потом так легко стало, говорит, не передать. Будто качаешься на облацех, а тебе серафимы о шести крылах гимны поют.
Ганевский пошерудил палкой угли, на что Васятка как самый молодой поднялся и стал подкладывать в затухающий костер новые полешки, но не переставал смотреть на прапорщика, то ли жалобно и просительно, то ли с жалостью. В сумерках уж было не разобрать.
— Тут у нас перерыв настал в беседе, Татьяна Карповна решила пошалить, попробовать на вкус мою Болонскую с яйцами. Клянусь, с ними и заглатывала, так и слил ей в горло, не вынувши. После опять разговорились. Когда, говорит, в другую ночь терла, подумала вторую дырочку испробовать, раз в ту папенька запретил. Ох, Ваня, говорит, как меня тогда пробрало! Будто взаправду на небесах побывала. С тех пор она это не оставила, почитай каждую ночь рукоблудила. Сначала-то ей туго было, но как привыкла, стал и кулак входить, если хорошенько помаслить.
На этих словах Збруев даже присвистнул.
— Вот это пассаж! Мастерица! Ты мне, Иван, адресок потом черкни, наведаюсь с оказией.
Секс