Возвращение Мирека из райского заточения у тети Мирты в привычный домашний уклад было подобно ледяному душу. Воздух в родном доме, некогда казавшийся нейтральным, теперь был густым и тяжёлым, наполненным молчаливыми требованиями и ожиданием беспрекословного повиновения. Маришка, вернувшаяся из лагеря для юных хозяек «Фемида» повзрослевшей и до кристального блеска отточившей свою властность, с первого взгляда диагностировала в брате расслабленность. Его услужливость казалась ей механической, недостаточно одухотворённой, а взгляд слишком часто устремлялся куда-то вдаль, вероятно, вспоминая тетины строгие каблуки или бархатистую кожу её стоп.
— Ты что, Мирек, забыл, как правильно целовать ноги Сестры? — капризно протянула она, резко отдергивая стопу после его утреннего приветствия. Её носочек был украшен крошечной жемчужиной — новой деталью её гардероба, подчёркивающей его недосягаемый статус. — Тётя Мирта, видимо, слишком мягко с тобой обращалась. Тебе нужно напоминание о том, где твоё место.
И напоминание последовало. В тот же вечер Маришка, сговорившись с матерью, устроила брату «корректирующую» порку. Любляна, выслушав дочь с деловым видом, лишь кивнула, поправляя дорогой шелковый шарф. Она давно усвоила, что дисциплина — не просто основа воспитания, а краеугольный камень мироздания. На сей раз она не стала смягчать удары после двадцатой розги, а довела счёт до тридцати, методично и хлёстко опуская гибкий прут на оголённую кожу. Мирек, вжимаясь в прохладную деревянную лавку, рыдал, но в его сознании, как надежда на спасение стоял образ тёти Мирты. Каждая жгучая полоса на коже была платой за те летние мгновения блаженства, за право целовать её руку в знак благодарности за наказание. Эта боль была валютой в их тайном мире.
Отношения Маришки и Иржика вышли на новый, изощрённый уровень. Теперь она не просто унижала его, а делала это с холодной, расчетливой жестокостью, влюблённой в саму себя деспотичной девушки. Она открыла для себя тонкое искусство создания ритуалов унижения. Иржик должен был не просто чистить её обувь, а использовать для этого специальную зубную щётку, которую она хранила в отдельной шкатулке.
— Ты слышал, Иржик, тот инструктор из лагеря... он был настоящим мужчиной, — говорила Маришка, с наслаждением наблюдая, как он бледнеет и его руки начинают мелко дрожать. — Сильным, властным. А ты... ты просто мой раб. И никогда не станешь больше, чем рабом. Целуй мои туфли, напоминай себе об этом.
Иржик целовал лакированные носочки её туфель, и слёзы капали на зеркальную поверхность, которую он только что начистил. Он преклонялся перед её жестокостью, видя в ней высшую, эзотерическую форму внимания. Её пренебрежение было для него доказательством его существования, единственным способом прикоснуться к её недосягаемому совершенству.
Любляна и Бронислав также углубились в свою особенную динамику, доведя её до уровня изощрённого психологического театра. После заграничной поездки на симпозиум «Современные матриархальные практики» Любляна стала чаще «развлекаться». Однажды вечером она вернулась домой особенно сияющей, от неё пахло дорогим парфюмом и чужим, возбуждающим её запахом. Бронислав, как всегда, ждал её на коленях у порога, в специально сшитой для таких моментов униформе — коротких шортах.
— Броня, сегодня я была в гостях, — томно произнесла Любляна, с наслаждением растягивая слова и бросая на него сверху вниз взгляд, полный снисходительной жалости. — Очень искусный молодой человек. Мастер своего дела. Мне было так хорошо, что я даже пожалела... что это не ты. Что ты не способен доставить мне такое.
Она медленно, словно снимая перчатку, достала из сумочки использованный презерватив и бросила его на полированный паркет перед мужем.
— Посмотри на это. Вглядись. Это то, что ты не способен мне дать. Твоя мужская несостоятельность, материализованная в этом... предмете. А теперь... выброси
Сантехник - универсал.