чувствовала, как соски трутся о шершавый, холодный бетон пола. Он стал на колени позади меня, его руки грубо обхватили мои бедра, впиваясь пальцами в плоть. Я зажмурилась, ожидая.
И он вошел. Резко, без предупреждения, заполняя меня собой. Я вскрикнула от неожиданности и боли, впиваясь пальцами в пол. Он не стал ждать, пока я привыкну. Он начал двигаться сразу — грубо, по-животному, глубокими, вышибающими дух толчками.
Мое тело раскачивалось в его ритме, как маятник. Грудь моя, тяжелая и чувствительная, бешено колыхалась взад-вперед под каждым его движением. Соски терлись о шершавую поверхность, и это трение, болезненное и резкое, странным образом усиливает ощущения внутри, смешивая боль с проникающим глубоко удовольствием. Я видела их внизу, как они качаются, как кожа на них натягивается, и это зрелище было таким же унизительным и возбуждающим, как и все остальное.
Он пыхтел и стонал сзади, его живот шлепался о мои ягодицы. В комнате стоял гулкий звук наших тел, его хриплое дыхание и мое прерывистое. Я была просто объектом, вещью, которую используют. И в этом была своя, извращенная свобода. Не нужно думать, не нужно чувствовать стыд. Только тело, только животные инстинкты, только этот грубый, властный толчок за толчком, который уносил прочь все мысли, оставляя только огонь внизу живота и дикое, всепоглощающее унижение.
Его движения стали резкими, беспорядочными, животный ритм сбился. Он пыхтел, как загнанный зверь.
— Сейчас... сейчас... — застонал он хрипло.
Его хватило всего на пару минут. С последним, глубоким толчком он выскользнул из меня. Сильные руки грубо развернули меня, заставив опуститься перед ним на колени. Его член, вздутый, блестящий, подрагивал у самого моего лица.
Я с искренним, диким вожделением открыла рот. Это был пик моего падения. Акт абсолютного, добровольного самоунижения.
Он затрясся, его тело напряглось в судороге. Первая густая, соленая струя ударила мне в горло. Я не задохнулась, не отдернулась. Я сглатывала, принимая все, чувствуя, как теплая, чужая влага растекается внутри меня, впитываясь в меня, становясь частью меня. Это было отвратительно. Это было порочно. И это было невыносимо сладко. В этот момент я не чувствовала ничего, кроме жгучего, больного наслаждения от собственного падения. Я была его вещью, и он метил меня изнутри.
Он, тяжело дыша, отшатнулся. Я осталась на коленях, с закрытыми глазами, с его вкусом, навсегда оставшимся во мне. Слезы текли по моим щекам, но я не пыталась их смыть. Они были частью этого.
Я поднялась на дрожащих ногах. Надела кофту. Кожа липла к ткани, и я чувствовала себя липкой, пропитанной им изнутри и снаружи.
Мы молча спустились по лестнице. Обратная дорога была самым мучительным путешествием. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте. Я шла, почти бежала впереди него, чувствуя его довольный взгляд у себя в спине. Внутри бушевала буря: леденящий стыд, остатки дикого возбуждения и всепоглощающая, тошнотворная пустота.
Мы вышли на вахту. Воздух внутри показался мне еще более спертым и вонючим. Артем сидел за столом, бледный, с глазами, полными тревоги. Он вскочил, увидев меня в одном лишь тонком топе и короткой кофте, с растрепанными волосами и, должно быть, с совершенно потерянным лицом.
— Мила! — его голос дрогнул. — Что... что случилось? Ты в порядке?
Я не смогла выдержать его взгляд. Я просто покачала головой, пытаясь сдержать новые слезы.
— Я... я просто хочу уйти. Пожалуйста, отведи меня домой.
Он кивнул, ничего не спрашивая, и пошел к выходу, бросив на вахтера взгляд, в котором смешались ненависть и недоумение.
Вахтер, тем временем, развалился в кресле с видом хозяина жизни. Когда мы уже были в дверях, он крикнул нам вслед:
Как я отдыхала на речке(часть 1)