покорностью дрессированного медведя, приносил в избу таз с теплой водой и ставил его перед лавкой, где сидела Настасья, сложив на коленях руки.
– Ну, давай, разувай, – бурчала она.
Федот, тяжело дыша, наклонялся, снимал с ее ног грубые, запыленные за день башмаки, потом – толстые, потные шерстяные чулки. Пальцы у него путались, а Настасья лишь покрикивала: «Не рви, осторожней!»
И вот обнажались ее ступни – усталые, красные, пропахшие потом. Федот, морщась, брал в руки одну ногу. Он знал ритуал. Наклонялся и губами, сухими и шершавыми, прикасался к грязной, заскорузлой пятке. Вкус пыли, пота, грязи дорожной наполнял его рот. Это было унижение, горькое и очищающее, искупление всех его вчерашних пьянок и побоев. Он целовал эту грязь, словно прося за нее прощения.
– Другую, – командовала Настасья.
И он повторял все с другой пяткой. И только после этого, смыв с губ ощущение земли и греха, окунал ее ноги в теплую воду и начинал мыть, уже беззлобно, тщательно счищая грязь с мозолистых пяток и пальцев.
У Феклуши с Ванькой все было иначе – тихо, даже как-то по-детски. Ванька, тщедушный и юркий, сам, без напоминания, готовил все к обряду. Он ставил таз, бежал за горячей водой, подкладывал под ноги жены половичок.
– Садись, Феклуша, – говорил он почти шепотом.
Он снимал с ее маленьких, почти девичьих ног, стоптанные туфельки и чулки. Его Ванькины руки дрожали. Он подносил ее ступню к лицу, закрывал на мгновение глаза и приникал губами к пятке. Она была не столько грязной, сколько усталой, пропахшей кожей и травой. Для Ваньки этот поцелуй был не столько унижением, сколько ключом, который открывал в нем что-то запертое – чувство вины за свою лень, благодарность за то, что она, такая маленькая, смогла его, лежебоку, переломить. Он целовал ее грязные пятки с нежностью кающейся души.
– Спасибо, Ванька, – тихо говорила Феклуша, проводя рукой по его волосам.
И он, счастливый, принимался мыть ее ноги, превращая ритуал покорности в акт нежности.
Ну а у Степана с Аксиньей это был настоящий храмовый обряд. Степан делал все медленно, с осознанным чувством долга и странной, гордой покорностью.
Он ставил начищенный медный таз, приносил воду – не горячую и не холодную, а именно такой температуры, какую любила Аксинья. Потом подходил к ней, сидевшей в красном углу под иконами, и без слов опускался на колени.
– Ну, слуга мой верный, – с легкой улыбкой говорила Аксинья, протягивая ему ногу.
Степан, не сводя с ее лица глаз, снимал сапоги, тяжелые, пахнущие дегтем и землей. Потом – грубые шерстяные носки. И вот перед ним были ее ступни – сильные, широкие, с мощными пятами, исхоженные не одну версту. В этих ступнях была вся их жизнь, все труды и победы.
Степан склонялся. Он не морщился, не отворачивался. Он смотрел на эту землю, налипшую на кожу его жены, как на святыню. Он прижимался губами сначала к одной пятке, впивая запах ее труда, вкус дорожной пыли, соли ее пота. Это был поцелуй не в грязь, а в саму суть их союза – он целовал землю, которую она вместе с ним обрабатывала, дороги, что она мерила, чтобы их семья была крепка.
Потом – другая пятка. Так же медленно, с тем же чувством.
– Благодарю, хозяюшка, за труды твои тяжкие, – тихо говорил он.
И только тогда он опускал ее ноги в воду и начинал мыть, омывая не просто грязь, а словно бы смывая всю усталость дня, все ее тяготы. Он массировал ей ступни, разминал мозоли, и на лице Аксиньи появляется выражение блаженного, полного покоя.
Вечерние прогулки. (продолжение)