Жара тем летом ощущалась физически, тяжёлым, томным одеялом, которое душило наш прибрежный городок. Она прижималась к окнам, мерцала над крышей нашего старого, раскинувшегося дома и высасывала энергию из всего, к чему прикасалась. Для меня, двадцатилетнего молодого человека, вернувшегося из университета, она действовала совершенно иначе. Она усилила чувство, с которым я боролся месяцами, тайное, тлеющее желание, неумолимое, как само солнце. Это желание было направлено на единственного человека, на которого оно никогда не должно было быть направлено: на мою мать, Элару.
Это не было внезапным, шокирующим откровением. Это было медленное, зарождающееся осознание, которое подкралось ко мне за последний год. Это было в том, как она смеялась, запрокидывая голову, в том, как её шея была красивой, уязвимой линией. Это было в аромате её духов – жасмина и ванили, – который ещё долго держался в комнате после того, как она её покидала. Это было в лёгкой, уверенной манере, с которой она двигалась по миру, женщина, чувствующая себя комфортно в свои сорок два года. Я видел в ней не просто свою мать, но и женщину. Элару. И чем больше я видел её такой, тем больше границы наших отношений казались хрупкими, устаревшими.
Моего отца не было пять лет, внезапный сердечный приступ оставил тихую пустоту в нашей жизни. Она ни разу не смотрела на других мужчин, полностью посвящая себя работе и родительству. Иногда я замечал в ней одиночество, мимолетную тень в её глазах, когда она думала, что никто не смотрит. Мне хотелось утешить её, но моё желание превратило этот чистый инстинкт во что-то запутанное и запретное.
Жара была нашим сообщником. Она снимала с нас всё, что было, и в прямом, и в переносном смысле. Лёгкие летние платья, холодный душ за неплотно закрытой дверью, непринуждённая близость, рожденная душными бессонными ночами. Воздух был полон недосказанного.
Когда это случилось в первый раз, весь мир спал, кроме меня. Цифровые часы на тумбочке светились в 2:17 ночи. Воздух в комнате был неподвижным и удушливым. Я отказалась от сна, разум и тело были полны беспокойной энергии, источник которой был лишь один. Я бесшумно шел по темным коридорам, словно мотылек, влекомый мягким светом из открытой двери главной спальни. Дом был старый, и моя мать ненавидела кондиционер, предпочитая шёпот океанского бриза за окном. Сегодня вечером ветерка не было.
Я стоял в дверях, и сердце бешено колотилось. Лунный свет струился сквозь окно, окрашивая всё в оттенки серебра и синего. И вот она. Простыня была спущена до щиколоток, её тело – бледное, прекрасное подношение ночи. Она лежала на спине, закинув одну руку за голову, другая покоилась на животе. Она была совершенно голая, блестящая от тонкой испарины.
У меня перехватило дыхание. Она была прекраснее любой фантазии, когда-либо созданной моим разумом. Это было реальностью. Это была она. Изгиб её бёдер, нежная выпуклость груди, тёмный треугольник волос между ног — это был пейзаж, который я мечтал исследовать, и вот он, раскрытый невыносимой жарой.
Внутри меня бушевала война. Это было неправильно. Это была черта, которую, перейдя однажды, уже не пересечь. Но желание было приливной волной, а моя мораль – песчаным замком на её пути. Я тонул в ней.
Не знаю, сколько я простоял там, запоминая её образ. Наконец, безумие – или смелость, о существовании которой я и не подозревал – овладело мной. Я прокрался в комнату, и каждый шаг на тканом ковре был бесшумным. Меня окутал её аромат – аромат жасмина, сна и тёплой кожи. Я опустился на колени у кровати, дрожа всем телом.
Елена ( часть 2 )