Я осталась в белье — простом, почти девчачьем: белые кружевные трусики и бюстгальтер с маленькими бантиками. Мне захотелось прикрыться, но руки будто приросли к бокам. Вместо стыда — странное, тёплое томление. Я словно впервые по-настоящему увидела себя чужими глазами — и поняла: я возбуждаю.
Владимир не отводил взгляда. Он медленно, почти театрально провёл ладонью по выпуклости в своих брюках, и я увидела, как под тканью набухает его член. Это зрелище ударило прямо в низ живота — жарко, мгновенно. Мне стало приятно от того, что я вызываю это в нём. Что моя робость, моё дрожащее тело, мой испуганный взгляд — всё это будит в нём желание. Я никогда не чувствовала себя желанной так остро, так физически.
Юля подошла ближе. Её пальцы, длинные и уверенные, коснулись моих плеч, потом спустились к застежке бюстгальтера. Замочек щёлкнул — и грудь освободилась. Я подняла руки, инстинктивно пытаясь спрятать соски, уже набухшие от возбуждения. Но Юля лишь улыбнулась — той самой улыбкой, в которой не было насмешки, только нежность и обещание.
— Не прячься, — прошептала она. — Ты прекрасна.
И тут же опустила голову.
Её губы коснулись моего соска — сначала легко, почти невесомо, будто пробуя на вкус. Потом — глубже, жаднее. Она взяла его в рот, обвела языком, слегка пососала — и я вскрикнула. Это было не то удовольствие, к которому я привыкла в одиночестве. Это было живое. Тёплое, влажное, пульсирующее. Каждое её движение отзывалось во мне эхом, растекалось по телу, будто вены наполнялись не кровью, а медом.
Я запрокинула голову, пальцы впились в край дивана. Юля стонала — тихо, с удовольствием, будто наслаждалась не только мной, но и самим фактом моего наслаждения.
Тем временем Владимир встал. Он снял рубашку — медленно, не спеша, давая мне время рассмотреть его тело: широкие плечи, густой волосяной покров на груди, мускулы, отточенные не спортзалом, а временем и жизнью. Он подошёл сзади, и его ладони легли на мои бёдра — тёплые, тяжёлые, уверенные. Пальцы слегка впивались в кожу, будто отмечая территорию.
— Ты такая мягкая, — прошептал он, и его дыхание коснулось моей шеи.
Я задрожала.
Юля тем временем переключилась на другую грудь, и теперь оба моих соска пульсировали от внимания — один всё ещё во рту, другой — обнажённый, влажный, чувствительный до боли под ее пальцами. Никто никогда не трогал меня так. Никто не знал, как это — прикасаться ко мне не как к объекту, а как к тайне, которую хочется раскрыть постепенно, с наслаждением.
Мои трусики уже промокли. Я чувствовала это — тёплую, липкую влагу между ног, стыд и восторг, переплетённые в один узел. Мне хотелось, чтобы они пошли дальше. Чтобы сняли всё. Чтобы коснулись там. Чтобы использовали меня — но не как в том подвале, не с болью и страхом, а с уважением, с жаждой, с пониманием моей двойственности: моей робости и моей жажды быть взятой.
Юля подняла на меня глаза. В них горел огонь — не жестокий, а знающий.
— Ты хочешь большего, да? — спросила она, и в её голосе не было вопроса. Только констатация.
Я кивнула. Не могла говорить. Сердце стучало так громко, что, казалось, они слышат его.
Владимир провёл ладонью по моему животу — вниз, к резинке трусиков. Его пальцы замерли на краю.
— Скажи, — сказал он тихо, — скажи, что ты хочешь.
И я поняла: впервые в жизни мне разрешали хотеть.
Я заикалась, голос дрожал, будто вырывался из-подо льда:
— Я... я хочу... хочу вас...
И вдруг — словно кто-то другой заговорил моими губами — вырвалось:
Эротическая трагисказка