Она медленно, несколько раз провела языком по холодной поверхности огурца, будто пробуя его вкус не спеша, с ленивой, почти кошачьей грацией. Полина, не отрываясь, следила за её движениями, как заворожённая. Кира поднесла огурец к губам и аккуратно втянула его в рот - не полностью, лишь кончик. Она обхватила его губами, мягко и плотно, а её язык начал активно скользить по гладкой поверхности, выписывая круги и оставляя за собой влажные "дорожки".
Затем девочка запихнула огурец чуть глубже и несколько раз медленно поводила его туда-сюда, после чего она немного повернула голову, и зелёный овощ упёрся ей в щёку. Кира легонько постучала ладошкой по выпирающей щеке, и томный стон сорвался с её губ.
Глаза её были прищурены, а взгляд расфокусирован. Казалось, она не просто баловалась, а показывала спектакль для одного зрителя. И Кира точно знала, какой эффект производит.
Полина не могла оторвать глаз. Что-то внутри словно замерло, будто мир вокруг остановился и замолк. Было ощущение, что она смотрит на что-то запретное, но отвести взгляд было невозможно.
Сердце билось быстро, будто она только что пробежала вверх по лестнице. Щёки вспыхнули, будто в комнате вдруг стало жарко. Ей захотелось отвернуться, но тело будто приросло к полу.
Мышцы горла Киры дрогнули едва заметно, когда сочная мякоть проникла глубоко в глотку девочки. Она втянула овощ медленно, почти лениво. Нижняя губа скользнула вперёд, затем чуть отступила, лаская гладкую поверхность своей бархатистой мягкостью. Из её груди вырвался хриплый, почти сдавленный стон - не то от напряжения, не то от внутреннего жара. Язык описал медленный полукруг по краю плода, повторяя его форму, как будто стремясь запомнить каждую неровность, каждый изгиб.
Кира сменила темп: от медленной, почти ленивой игры перешла к чему-то более резкому и "жадному". Огурец исчезал между её губами глубже, чем прежде, а движения стали напористыми, уверенными, будто она давно знала, как управлять и собой, и тем, что держала в руках.
Её рот работал ритмично и чётко: втягивала-отпускала, снова втягивала, всё быстрее, всё смелее. Влажные звуки, хлюпающие и тягучие, заполнили кухню. Иногда она специально нарушала ритм, прижимала огурец к губам, целовала его, а потом вновь притягивала к себе, заглатывая глубже, чем казалось возможным.
На миг она закрыла глаза, и тихий, низкий звук вырвался из её горла - не стон даже, а скорее довольный выдох хищницы, которая получает то, что хочет. Пальцы крепче сжали овощ, и в этом движении читались азарт, удовольствие и власть.
Это уже не выглядело как дурацкая демонстрация ради смеха. Это выглядело до ужаса чувственно.
Полина не знала, что именно вызывает это щемящее, щекочущее ощущение у неё под рёбрами. Стыд, зависть, возбуждение? Или всё сразу? Ей было даже немного тошно от напряжения.
Она сжала бёдра, будто хотела этим движением остановить тот пожар, что разгорелся у неё в промежности и поднимался вверх к груди. Не получилось.
Глаза сами собой следили за каждым изгибом, каждым жестом, каждой каплей слюны. И в голове Полины будто одновременно звучали два голоса: один говорил "это отвратительно", другой - "а если бы ты так могла?.."
Кира вытащила огурец с громким, мокрым "чпоком". Он весь блестел от слюны, зелёный и скользкий. С кончика свисала длинная и вязкая нитка слюны, тянулась к её подбородку, болталась, пока окончательно не оторвалась от кожи девочки. Кира хмыкнула, ловко подхватила слюну языком и тут же снова заглотила овощ, шумно, с жадностью, как будто боялась, что у неё его отнимут. А уже через мгновение начала остервенело трахать им свою глотку.
Кухню наполнили громкие хлюпающие звуки.
— Глык… глык… гхх… глык… — давилась девочка, как будто она
Дикарка