Робин не ответила. Густая тишина давила на уши. Она видела недоумение сестры, смешанное с тревогой. Этот взгляд пронзил ее. Без слов она подошла к коляске, опустилась на корточки перед Ширли. Ее руки потянулись к сестре — к одеялу, к пульту от телевизора, к стакану воды на столике. Старые, автоматические жесты опекуна.
— Нет, Робин! — Ширли резко отдернула руку, отстраняясь. Ее голос был твердым, почти резким. — Не надо. Это теперь обязанности Элизабет. Она скоро вернется из магазина. Ты не должна этого делать. Я освободила тебя от этого. Помнишь? Это был мой подарок тебе.
Слова Ширли ударили как пощечина. Робин застыла на корточках, ее руки повисли в воздухе. "Не должна". Как будто она больше не имела права касаться сестры. Как будто десятилетия ее жизни, ее жертвы, ее любви стерлись одной фразой. Глаза Ширли были широко раскрыты, в них читалось недоумение и тревога — но не понимание. Ни капли. Ревность, клокотавшая в Робин все эти недели, вдруг прорвалась наружу бешеным, неконтролируемым потоком. Она не думала. Не дышала. Она бросилась вперед.
Ее руки впились в плечи Ширли, прижимая сестру к спинке коляски. Рот Робин нашел губы Ширли – не нежно, не по-сестрински, а жадно, властно, с отчаянной силой. Она целовала сестру так, как целовала Дэвида – страстно, требовательно, с глухим стоном в горле. Ее язык силой проник в рот сестры. Одновременно ее правая рука скользнула вниз по тонкой хлопковой ткани блузки Ширли, грубо сжав мягкую округлость груди девушки через ткань. Пальцы впились в плоть, ощущая под ладонью упругость и знакомый контур соска, твердеющего даже сквозь материал. Ширли вздрогнула всем телом под ней, издав короткий, подавленный звук удивления и... чего-то еще. Она не оттолкнула Робин. Не сопротивлялась. Ее тело замерло в шоке, но губы под напором сестры дрогнули, ответив на мгновение неуверенным движением, прежде чем снова оцепенеть.
Тишину комнаты разорвал скрип половицы у порога. Робин резко оторвалась, обернувшись. В дверном проеме стоял Дэвид. Он не вошел. Не крикнул. Он просто стоял там, его карие глаза были широко открыты, но не осуждающе, не зло, не ревниво. Он смотрел на сестер – на Робин, стоящую над коляской, ее дыхание прерывисто, медовые волосы спали на лицо, на Ширли, прижатую к спинке, ее губы покрасневшие, опухшие от поцелуя, глаза огромные от потрясения. Взгляд Дэвида был странно спокойным. Глубоким. Понимающим. Он видел не просто поцелуй – он видел десятилетие жертв, море невысказанной боли, извращенную волну ревности и ту запретную, пугающую искру, что на мгновение мелькнула между сестрами. Он видел корни этого безумия. И в его молчании не было осуждения – только тихое, почти печальное осознание всей этой запутанной, обреченной драмы.
Шлюхин пиздолиз