был диалогом без слов — требовательным, влажным, оставляющим синяки и следы зубов на коже. Утром он варил кофе, а она смотрела, как солнечный луч скользит по его голой спине, и думала, что свобода пахнет обожженными зернами и его кожей после душа.
Днем они расходились по своим мирам. Дэвид пропадал в лаборатории или парках, собирая образцы грибницы. Робин погружалась в учебу. Фотоаппарат отца стал продолжением руки. Она ловила отражения в лужах после дождя, тени стариков на скамейках, дрожь крыльев голубя перед взлетом. Преподавательница хвалила ее "острый, меланхоличный взгляд". Но главным открытием стали книги Ширли. Робин купила все романы сестры в мягких обложках и читала их взахлеб, сидя в кафе после лекций или в парке на скамейке. Миры, созданные Ширли, поражали: страстные лесбийские романы, где героини боролись, страдали, любили с безумной силой. Она узнавала знакомые детали — запах корицы в гостиной, скрип старой двери, даже описание родинок на спине одной героини, точно таких же, как у нее самой. Это было странно и волнующе — видеть кусочки их жизни, переплавленные сестрой в литературу.
Однажды вечером в квартире Дэвида, пока он мыл посуду, Робин открыла последний роман Ширли "Под сломанным небом". Героиня, художница в инвалидной коляске, влюблялась в свою сиделку — блондинку с серыми глазами. Описание Элизабет было точным до мурашек: манера поправлять волосы пучком, теплота прикосновений, даже фраза "огромная честь". Робин замерла. Страница за страницей разворачивалась нежная, чувственная связь между героинями. Ширли описывала их первый поцелуй у окна, дрожь в пальцах, вкус чая на губах. Потом пошли сцены ухода — купание, массаж, переодевание. Каждое прикосновение сиделки к телу художницы дышало такой нежностью, таким скрытым желанием, что Робин почувствовала жар в щеках. Она вдруг ясно представила Элизабет, моющую Ширли в их ванной. Ее руки на сестриной коже. Ее взгляд. Ревность, острая и глупая, кольнула под ребра.
— Что читаешь? — Дэвид сел рядом, протягивая ей чашку ромашкового чая. Его рука легла ей на колено — теплое, спокойное прикосновение.
— Сестру, — Робин отложила книгу. — Пишет... очень откровенно.
— О вас? — Он кивнул на обложку, где две женщины обнимались под дождем.
— Не совсем. Но... узнаю детали. — Она замолчала, глядя на пар от чая. Мысли путались. Любовь Ширли к женщинам в книгах была ясна. Но Элизабет? Реальная Элизабет? Или это просто фантазия сестры, выплеснутая на страницы?
— Ты волнуешься, — Дэвид сказал тихо. Не вопрос, а констатация. Его пальцы мягко сжали ее колено. — Позвони ей. Просто спроси.
Робин покачала головой. Звонить Ширли вечером, когда Элизабет могла быть рядом? Нет. Она прижалась к нему, вдыхая запах мыла и земли. Его губы коснулись ее виска. В его объятиях тревога медленно отступала, уступая место знакомому теплу и желанию. Его руки скользнули под ее футболку, ладони обжигающе горячими на пояснице. Робин закинула голову назад, подставляя шею его поцелуям. Книга Ширли лежала рядом на диване, открытая на странице, где сиделка целовала внутреннюю сторону бедра художницы. Но здесь, сейчас, были только они — их дыхание, шепот кожи, гул города за окном. Дэвид снял с нее футболку, его рот нашел жесткий сосок. Робин застонала, цепляясь пальцами за его волосы. Мир снова сузился до этого дивана, до его рук, до волны наслаждения, накатывающей с каждым движением его бедер. Все остальное могло подождать.
Но мысли не унимались. Как только она закрыла глаза, перед ней встали не теплые тона комнаты Дэвида, а холодный белый кафель их ванной. Она увидела Элизабет. Ярко, отчетливо. Видела, как сиделка наклоняется над ванной, ее сильные
Лыжи ? лучший друг физкультурника