Бабочки в животе Жени, только что утихшие, снова встрепенулись, но теперь их полет был колючим, тревожным.
— Неделя, — повторила она, и это прозвучало как приговор.
И тогда его голос, став тише и глубже, прошептал прямо в ухо, в ту самую точку, где рождаются мурашки:
— А пока... Покажи мне. Скажи. Что бы ты сделала, если бы я был сейчас там?
Ее дыхание перехватило. Это был он. Тот самый Артем, который умел читать ее как открытую книгу, но при этом не боялся добавлять в историю новые, запретные главы. Он не просто намекнул, он бросил вызов. И она его приняла.
— Я... — ее голос сорвался на шепот. Она откинулась на подушки, закрыла глаза, снова позволив повязке фантазии опуститься на ее сознание. — Я лежу. Только что из душа. Кожа еще влажная. А ты... ты стоишь в дверях спальни. И не подходишь.
— Почему? — его вопрос был как щелчок бича, резкий и желанный.
— Потому что ты смотришь. Ты смотришь, как я краснею. Как я пытаюсь прикрыться, но знаю, что не буду. Что ты все равно увидишь. Все.
Она провела ладонью по собственному бедру, представив, что это его взгляд — тяжелый, ощутимый, почти физический.
— А потом, — продолжила она, и в голосе проскользнула та самая «шлюшка», которую он в ней будил, — ты подходишь. Сначала только твои пальцы. Они проводят по моему животу. Следом за ними... идет твой рот. Горячий. А язык... он знает все мои места. Все изгибы.
Она описала ему этот путь — от шеи до ключицы, от сосков, что набухли от одного воображения, до самой чувствительной точки на внутренней стороне бедра. Она говорила шепотом, с придыханием, рисуя картину так ярко, что сама начала заново возбуждаться.
— И ты останавливаешься. В сантиметре. Оттуда. И шепчешь...
— Что я шепчу, родная? — его голос был хриплым. Она слышала, как он дышит. Это был не просто разговор. Это была их личная, голосовая форма секса.
— Ты шепчешь: «Вся мокрая. Моя шлюшка». И только тогда... только тогда ты касаешься. Не пальцем. Ты... ты просто входишь. Сразу. На всю длину. И заполняешь меня. Полностью. Как будто я создана только для этого. Для тебя.
Она замолчала, прислушиваясь к бешено стучащему сердцу. В трубке царила тишина, и она знала — он там, по ту сторону провода, переживает то же самое. Этот мысленный союз был почти осязаем.
Тишина в трубке была густой, звонкой, наполненной его дыханием — ровным, но сдавленным, каким оно бывало, когда он сдерживал себя в последний момент перед тем, как потерять контроль. Он был здесь. С ней. В этой тишине.
И этого было мало.
Ее рука, все еще лежавшая на бедре, медленно, почти против ее воли, скользнула вниз. Пальцы встретили влажность, ту самую, о которой она только что шептала. Фантазия стала плотью. Она не открывала глаз, боясь расплескать хрупкий мираж.
— Артем... — ее голос был чуть слышным выдохом, не вопросом, а констатацией факта, признанием.
Она потянулась к вибратору. Прохладный пластик вибратора снова оказался в ее руке. Но на этот раз все было иначе. Он не был заменой. Он был инструментом. Продолжением. Проводником.
Она прижала кнопку. Тихое, настойчивое жужжание разорвало тишину в спальне.
— Ты... слышишь? — прошептала она, поднося вибратор к самым губам, чтобы звук наверняка донесся до него через микрофон.
Из трубки донесся резкий, прерывистый вдох. Почти стон.
— Да.
Этот короткий, сдавленный звук стал для нее разрешением. Катарсисом. Она убрала вибратор ото рта и медленно, с наслаждением, провела им по своему телу. От нижней точки живота вниз, к тому месту, где все
Так бывает не случайно