ее существо сжалось в тугой, болезненно чувствительный узел ожидания.
Она не говорила больше ни слова. Язык ее тела, предательское жужжание и ее прерывистое, учащенное дыхание говорили за нее. Она позволила ему слышать все. Каждый ее вздох, каждый сдавленный стон, когда вибратор находил особенно чувствительную точку, каждый шелест простыни.
Она представляла, что это его рука. Что это его пальцы. Что это он смотрит на нее с тем темным, поглощающим взглядом, который лишал ее воли. Фраза «моя шлюшка» звенела у нее в голове, лишая остатков стыда, даруя пьянящее ощущение запретной свободы, которую он же ей и даровал.
Вот он, ее контроль. И вот он, полный, добровольный отказ от него. Парадокс, который приводил ее в исступление.
Дыхание в трубке участилось. Она услышала, как он шепчет что-то. Не слова, а просто звук — ее имя, матерное слово, молитву. Это подстегнуло ее. Ее движения стали быстрее, требовательнее. Волна нарастала, горячая, неумолимая, рожденная не в одиночестве, а в этом причудливом, электрическом союзе через сотни километров.
И когда пик накатил, беззвучный, выжимающий все силы, она не сдержала короткий, высокий стон, закусив губу. Она рухнула на подушки, слушая оглушительную тишину, в которой теперь пульсировало только ее сердце и легкий шум в ушах.
Через несколько бесконечных секунд его голос вернулся, хриплый, низкий, пропитанный обещанием и властью, которую она ему только что добровольно отдала.
— Вот и все. Запомни это ощущение. Через неделю... это буду я.
Щелчок в трубке прозвучал как точка в этом интимном ритуале. Евгения лежала с закрытыми глазами, с вибратором в ослабевшей руке. Стыда не было. Была лишь знакомая, сладкая истома и новое, щемящее чувство — предвкушение. Неделя больше не казалась вечностью. Она была отсрочкой, необходимой для того, чтобы желание достигло своего пика.
И она знала — когда он вернется, игра начнется снова. Но на этот раз — без всякой дистанции.
Полина