неподходящие моменты, когда его грубость становится единственным, что может пробить скорлупу моего оцепенения. Это семя — признание его власти. Мое тело реагирует на него. Реагирует, потому что в этом акте саморазрушения есть ужасная ясность: я — это то, что он во мне видит. Грязное, покорное существо. И Артем это знает, чувствует.
— Я знаю, тебе это нравится, — вдруг шепчет он, и его голос обжигает, будто раскаленным железом. Он не констатирует факт, он констатирует победу. — Глубоко внутри. Ты бы не приходил снова и снова, если бы тебе в этом не было нужды. Вся эта твоя тонкость... ей нужен грубый напор, чтобы почувствовать себя живым. Просто признайся.
Я замираю, и мое молчание — это и есть ответ. Самый страшный из всех возможных. Он прав. И в этом — мое самое большое самоотвращение. Не в его прикосновениях, а в той части меня, которая смиряется с ними, которая находит в этом падении какой-то извращенный покой.
Движения Артема становятся резче, хаотичнее. Он явно выходит на финишную прямую. Его пальцы сгребают мои волосы в кулак, дергая голову назад. Больно. И в этот момент, словно от удара током, спазм пронзает меня снизу доверху. Я кончаю, судорожно впиваясь лицом в подушку, чувствуя, как горячая струя бьет в ткань подо мной. Отвращение подкатывает к горлу, кислое и густое. Я задыхаюсь от него, от стыда, от своей собственной реакции. Артем ликует над моим телом. Его смех — хриплый, торжествующий.
— Вот так, сучка! Видишь? Твое тело знает правду лучше тебя! — он поддразнивает, продолжая двигаться, но уже сбивчиво, теряя ритм. Его пальцы все еще держат мои волосы в железной хватке.
Его собственное дыхание срывается на рык. Он впивается в меня с последним, мощным толчком, замирая глубоко внутри. Горячая волна заполняет меня. Он издает низкий стон, живот конвульсивно дергается о мою спину. Несколько секунд он просто не двигается. Его член все еще во мне. Потом, с презрительным фырканьем, он выдергивает его. Я чувствую, как его сперма вытекает из меня по бедрам. Еще один удар стыда. Он берется за свой член, все еще полутвердый, и грубо вытирает его о мою ягодицу. Его пальцы разжимаются, отпуская мои волосы. Голова падает на подушку, лицо в мокрое пятно. Я не шевелюсь. Не могу. Не хочу.
— Все, свободен, — он отстраняется, шлепает меня по бедру, звук кажется оглушительно громким. — Вали отсюда. Надоел.
Я двигаюсь на автомате, как робот с разбитой программой. Поднимаю с пола одежду, стараясь не смотреть на него. Руки дрожат, и я не могу попасть штаниной в ногу. Кажется, вечность проходит, пока я одеваюсь. Спина чувствует на себе его взгляд — оценивающий, насмешливый.
— Завтра после английского загляни, — бросает он, уже уткнувшись в телефон, как будто ничего и не было. Приказ. Не предложение.
Я не ответил. Просто киваю, открываю дверь и выхожу в коридор. Дверь захлопывается за спиной, отсекая тот мир. Но я ношу его на себе, как липкую, невидимую кожу. Я глубоко вдыхаю, пытаясь очистить легкие от его запаха, и направляюсь к выходу. Домой. К Лизе. Единственному человеку, который знает, что под этой одеждой скрывается не просто субтильный парень, а гора вывезенного на свалку чужого удовольствия, собственного стыда и темного семени, которое, я боюсь, однажды прорастет насквозь.
***
Дверь общаги захлопнулась, отсекая тот мир. Но он пошел за мной, прилип к коже как клеймо. Я застегнул куртку на молнию, поднял воротник, одел капюшон, хотя на улице было не холодно. Мне нужно было создать кокон, спрятаться. Но от себя не
Новичок